Потаенное судно

— При чем тут ордена, при чем новая хата? — Антон, видать, обиделся за Полину. Ему даже показалось, она промелькнула вон там, с короткой прической, в белой кофте, туго-натуго обтягивающей крупные груди.

— Не, Тоша, это я так! Я в том смысле, что вот, мол, баба, а мужика обскакала.

Люди уже привыкли к тому, что на всех празднествах, во время любых демонстраций Фанас Евтыхович становился постоянным, хотя и самозваным, командиром. Смеясь, не принимая его всерьез, все-таки подчинялись его командам, исполняли их. Когда председатель Диброва появился на крыльце конторы, Фанас Евтыхович посчитал, что пора. Тонким голосом врастяжку заверещал на весь майдан:

— В колонны… по восьмеро-о-о… стройся!

Люди долго толкались, гомоня и хохоча. Многие не находили себе места. Таких Фанас брал за рукав или, подталкивая в бока, загонял в ряды. Молодицы упирались, поигрывая плечами, деланно сердились:

— У-юй, сатана, я же щекотки до смерти боюся!

— Та не лапай, а то Юхиму скажу!

— А за мене и заступиться некому…

Когда игра сильно затягивалась, мужики, посерьезнев, замечали:

— Становитесь, девчата. Шо вы, як овцы, курдюками потряхиваете. Хватит!

Впереди появилось знамя колхоза. Фанас Евтыхович испросил Дибровино разрешение:

— Можно вести?

— В час добрый!

— Колонны-ы-ы, слухай мене… Шагом арш!

Возле клуба на высоком плитчатом тротуаре поставлена фанерная трибуна. Она напоминала — так показалось Антону — мостик корабля, только с той разницей, что на мостике людей раз-два и обчелся, а на трибуну набилось — хоть отбавляй: и районное начальство, и все председатели колхозов, и руководство МТС, и потребсоюза, и обеих школ. Когда улеглось людское многоголосье, когда отстучали дребезжащие пионерские барабаны, когда унесло сырым понизовым ветром махорочный дым и клубы пыли, поднятые толпою, над площадью раздался глухой и необычно тихий голос председателя сельсовета — неизменного Пилипа Кондратовича Сухоручко. Левой, усохшей, рукой он держался за лацкан пиджака, правой до повеления пальцев сжимал борт трибуны.

— Товарищи-граждане села, носящего имя славной дочери всего народа, нашей дорогой землячки, героини-летчицы Полины Денисовны Осипенко! От имени и по поручению Исполнительного комитета Совета депутатов трудящихся митинг, посвященный празднованию нашего пролетарского свята — дня Первого мая, рахую открытым!..

Антон любил праздники. Когда еще, в какое время увидишь столько людей, узнаешь о них столько, подумаешь о них так свободно. В будние дни каждый где-то в своем углу, при своем деле: тот в кузнице, тот на кирпичном заводе, третий на ферме, четвертый в поле, на дальней делянке. Попробуй обойди всех, спытай, как живут-здравствуют, о чем заботятся. Не пойдешь и не спросишь, потому что не хватит ни ног, ни времени. А тут, гляди, сами сошлись, балагурят, цигарки палят. Смотришь на них, и вся тебе картина ясна. Тут открываются не только такие, как Фанас Евтыхович, он всегда нараспашку, и в праздники и в будни, но и люди противоположного склада. С ними и не говоришь, а все понимаешь. И если на трибуне видишь не Кузьменку, а бывшего коммунского счетовода Кравца, ставшего вместо Кузьменки директором МТС, тебе сразу вспоминается рассказанное отцом событие, которое случилось в сорок втором, летом, на Донщине, при отступлении к Сталинграду. Немец обошел с тыла и воинские раздробленные части, и беженцев. Колонна тракторов, которую вел Потап Кузьменко, тоже в мешке оказалась. И решил он: раз такое дело, раз судьба его с воинским народом поравняла, то и драться надо вместе, пробиваться вместе. Посадили сколько могли солдат на тракторы да на прицепные платформы, установили пулеметы, взяли на буксир какие могли пушки — и айда в лобовую, прорывать германское кольцо. Прорывались ночью, в открытой степи. Пробились. И тракторы этак вывел, и отряд на них вывез, но вот сам не дотянул до свободы. Его ударило осколком в живот, и к утру скончался.