Семейная тайна

— Или я не работаю? — успел вставить Примаков.

— А коли работаешь, так и работай… И общественные поручения изволь выполнять. А откажешься, мы о тебе не здесь говорить будем. А знаешь где? На парткоме! Понял? А теперь ступай, и чтоб больше я тебя не видел. Понял? Иди!

Примаков повесив голову вышел из кабинета. За всю свою долгую жизнь он никогда и ни в чем не перечил начальству, безропотно принимая приказания и поручения. Сегодня первый раз взбунтовался. Внутри у Дмитрия Матвеевича все дрожало от возмущения и жалости к себе.

По лестнице спускался медленно и нетвердо, скользя рукой по выкрашенной зеленой краской пупырчатой стене. Вдруг со страхом отметил: стена вибрирует, колышется. Она вибрировала всегда — столь велика была сила заключенных в каменную коробку непрерывно работающих моторов, приводящих в движение станки и машины, что здание содрогалось. Но сейчас это напугало его, стены старые, непрочные, того и гляди, пойдут трещинами и рухнут, погребая под собою все — людей, машины, весь примаковский мир.

Внизу, у основания лестницы, на площадке стоял красно-желтый автомат с газированной водой. Примаков пошарил рукой по его пыльной крышке, заранее зная, что стакана не найдет — сколько их ни наставят, все равно утащут. Но вдруг — удача! Стакан отыскался.

Нажал кнопку, тонкая пузырящаяся струя ударила в дно. Заныли зубы — вода была холодная. Он выпил до дна. Теперь, по крайней мере, можно было дышать и жить дальше. Хотя жить дальше не хотелось.

Дмитрий Матвеевич всю ночь проворочался на отведенной ему половине супружеской кровати. Брошенный Ежовым упрек насчет поездки на базар каленым железом жег душу. Всего один раз и съездил, и вот, пожалуйста, уже всем известно. Кто растрезвонил? Игорь? Нет, вряд ли. Парень не таковский. Тогда кто? Завгар Лысенков? Вспомнил: он, Примаков, так и не рассчитался с завгаром за поездку. Ясное дело, Лысенков рассердился. Он слыл на заводе человеком, который любит деньгу, знает, как ее достать да в дело употребить. Этот долгов не прощает.

Наутро Дмитрий Матвеевич едва продрал глаза, кинулся к комоду, откинул свешивающийся вниз и мешающий ему угол салфетки, изукрашенной русским шитьем, и выдвинул верхний ящичек, где хранились семейные капиталы. Сунул несколько бумажек в карман пиджака, висевшего на стуле. «Долг платежом красен», — пробормотал он. И, наводя посредством этой пословицы порядок в своих мыслях и чувствах, пошел умываться и завтракать.

По окончании смены Примаков отправился в гараж. Миновал заасфальтированную площадку, где стояла грузовая автомашина с задранным вверх капотом, что делало ее похожей на разинувшее пасть чудовище, и вошел сквозь распахнутые ворота в полутемное помещение. Здесь машин было много — и грузовых, и легковых, и автобусов. Между ними бродили перемазанные машинным маслом, чумазые слесаря, механики, водители.

Завгар сидел за колченогим столиком и что-то записывал в толстую синюю книжечку. Увидев Дмитрия Матвеевича, сказал:

— Вот кто к нам пришел, — однако с места не сдвинулся, не привстал. Видимо, и до него докатились слухи о постигших Примакова неприятностях.