Учитель и ученик [litres]

Вечером идти в жилище Дуку не очень-то хотелось. Раньше обычно было приятно, когда учитель приглашал отужинать с ним. Дуку всегда обставлял этот ужин как торжественный прием, что Квай-Гон, как и большинство подростков, находил странным, но еда из раза в раз была лучше той, которую подавали в падаванской столовой.

Но он знал, что сегодня там будет голокрон – словно еще один гость, которого Квай-Гону не хотелось видеть. Он по-прежнему верил в пророчества, но одержимость ими учителя начинала пугать, бросая тень на отношения между ними.

«Может, самому с ним об этом поговорить?» – подумал Квай-Гон, шагая по коридорам Храма. Они с Дуку все так же оставались учителем и учеником, а не друзьями – Квай-Гон знал, что не стоит даже думать, будто они хоть в чем-то могут быть равны.

Но если он не заговорит с Дуку на эту тему, то никто другой этого не сделает.

Он все еще набирался смелости, когда дверь учительского жилища отъехала в сторону. Как обычно, стол был уставлен изысканными бокалами и тарелками, а Дуку облачился в одно из лучших своих одеяний.

Изменилась лишь одна деталь: голокрон пророчеств исчез.

– Ты рано, – с удовлетворением сказал Дуку. Он одобрял, когда падаваны приходили заранее. Улыбнувшись, он даже, что редко бывало, попробовал пошутить:

– Ты, должно быть, здорово проголодался, раз пришел так скоро.

– Да. Но… учитель… а где же голокрон?

Дуку напрягся, но продолжал улыбаться. Когда он заговорил, его голос был еще приветливее, чем раньше – или, по крайней мере, он хотел, чтобы так казалось.

– Думаю, мы в последние дни проводили с ним слишком много времени. И слишком увлеклись нашими безумными теориями. Было… занимательно рассуждать о том, что пророчества могут оказаться правдивыми, не так ли? Но, вне всяких сомнений, это всего лишь метафоры. Всего лишь памятники эпохи самих мистиков, не нашей.

– Да, конечно, – ответил Квай-Гон. И ему самому хотелось в это поверить.

Если расплатой за душу учителя был отказ от мысли, что пророчества могут быть правдивы, то Квай-Гон был готов на это пойти. Поэтому в последующие дни, месяцы и годы, всякий раз, когда он проходил мимо голокрона, будучи в Архивах Храма джедаев, или когда поздно ночью ему вспоминались те катрены, он гнал от себя эти мысли прочь. Он не хотел верить. И не верил.

Порой где-то в глубинах его разума проскакивал вопрос: а верит ли кто-нибудь вот так, от чистого сердца? Или все верят лишь в то, во что им нужно верить в этой жизни?

Но в основном мысли Квай-Гона не заходили дальше фразы: «Всего лишь метафоры».