Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII вв.

Такой политический курс встретил сочувственный отклик со стороны ряда группировок русского дворянства. Летом 1609 г., еще до выступления Сигизмунда III в поход, воеводы некоторых западных городов России начали переговоры с властями Речи Посполитой о возведении на русский трон польского кандидата[909]. В начале 1610 г., уже после вступления королевской армии на русскую территорию, значительная часть русских феодалов — сторонников Лжедмитрия II — покинула своего кандидата и начала с Сигизмундом III переговоры о «соединении» с Речью Посполитой, которые завершились заключением предварительного соглашения, так называемого смоленского договора в феврале 1610 г.[910] Летом 1610 г., когда армия С. Жолкевского подошла к Москве, одна из группировок московского боярства во главе с Ф. И. Мстиславским выступила с инициативой переговоров с гетманом и сумела убедить находившиеся в столице дворянские отряды и московский посад заключить с Жолкевским (как представителем Речи Посполитой) в августе 1610 г. еще одно предварительное соглашение о «соединении» Речи Посполитой и России[911]. Не подлежит сомнению, что основной причиной тяготения социальных верхов русского общества к династической унии были надежды на то, что с помощью Речи Посполитой им удастся стабилизировать положение внутри страны и сохранить существующий социальный строй. Не случайно и февральский, и августовский договоры предусматривали отмену крестьянских «выходов», полную власть господ над своими «холопами» и, что главное, обязательство Речи Посполитой начать военные действия против «воров» и вести по отношению к казачеству согласованную с русскими феодалами политику[912]. Более того, страх перед народными волнениями заставил бояр добиться ввода в Кремль польского гарнизона, что независимо от их побуждений было объективно не чем иным, как актом национальной измены. Этот аспект проектов унии был ясен уже современникам[913]. Его вынуждена была констатировать и русская буржуазная историография XIX в., склонная в большей мере подчеркивать не классовые, а национально-объединительные моменты в событиях так называемой «Смуты»[914]. Правильно констатируя эту сторону дела, исследователи, однако, не анализировали содержания обоих соглашений 1610 г. в целом и не сопоставляли их с концепциями соединения между Россией и Речью Посполитой, выдвигавшимися обеими сторонами в предшествующий период.