Четвёртый брак чёрной вдовы

— Я всегда был тугодумом, — признался он и поцеловал ее, нежно прикоснувшись губами к губам. — Но ты ведь меня простишь?

— Когда откроешь свою тайну, — сказала она твердо.

Хоэль сразу же отстранился.

— Мы — муж и жена, — Катарина попыталась сесть, но не смогла и со стоном повалилась на подушки. Хоэль бросился помогать, но она обняла его за шею и притянула к себе, — наш брак освящен небесами. Между нами не должно быть тайн. Ответь, кто ты?

Она была очень слаба, и Хоэлю ничего не стоило вырваться из кольца ее рук, но он не посмел. Эти нежные руки держали его крепче, чем веревка на виселице.

— А что думаешь ты сама? — спросил он, внезапно севшим голосом.

Катарина долго смотрела ему в глаза, а потом прошептала:

— Ты — ангел?..

Хоэль невесело хмыкнул, и в тот же миг в дверь постучали.

— Можно войти? — раздался тоненький голосок Лусии. — И дон Тадео здесь

— Заходите, — отозвался Хоэль слишком поспешно, к огромному неудовольствию Катарины.

Ей пришлось отпустить мужа и уделить внимание подруге.

Конечно же, Лусия разрыдалась и с добрых полчаса каялась, что не хотела причинить зло, а потом в дело вступил дон Тадео, который добрых четверть часа убеждал Катарину, что Лусия совершила проступок без злого умысла.

— Я вас всех прощаю и очень вам благодарна, — не выдержала в конце концов Катарина. — А теперь простите и вы, и дайте мне пару часов покоя — мне кажется, что в моей голове звонят все колокола собора Санта-Мария-де-ла-Седе

Лусия и дон Тадео тут же удалились, бормоча извинения и желая Катарине доброго отдыха и скорейшего выздоровления. Следом за ними попытался ускользнуть и Хоэль, но Катарина позвала его таким тоном, что он вернулся, с самым несчастным выражением лица.

— Мы не договорили, — сказала Катарина.

— Не надо бы тебе знать всей правды, Кошечка, — сказал Хоэль угрюмо. — Остановимся на этом.

— Хорошо, не надо, — легко согласилась она, и он заметно повеселел. — Но тогда ты не будешь больше грешить, лишая меня возможности зачать твоего ребенка!

— Не самое лучшее условие, — только и сказал Хоэль.

— Но приемлемо только оно. Обними меня! — потребовала Катарина, а когда он выполнил ее просьбу, сказала: — Что бы ты ни придумал, глупец, я люблю тебя. И ты — мой любимый и единственный муж, и после тебя не будет никого. Даже если завтра ты сбежишь — во Францию, в Андалузию или на край света — я хочу, чтобы со мной осталась частичка тебя — твой сын или твоя дочка. Этот ребенок будет моим утешением, моей радостью

— Ты так хочешь ребенка

— Я хочу твоего ребенка!

Она гневно смотрела на него, и Хоэль сдался.

— Тогда и в самом деле надо тебе рассказать, — сказал он, пряча глаза. — И ты сама поймешь, что это невозможно

— Позволь уже мне решать за себя, — сказала она холодно. — Я слушаю.

— Я вовсе не ангел.

— Не сказать, чтобы я слишком удивлена.