Огонь и ветер

Да... Айна и сама как-то раз увидела их в этот момент. Она выходила из конюшни, где навещала своих гнедых, когда они вернулись – румяные от ветра и вина, яркоглазые, такие юные и свободные. Степная девчонка сказала что-то, а Лиан рассмеялся – громко и так заразительно, что невозможно было не улыбнуться тоже... и легко подхватил свою спутницу, снимая с кобылы. Айна не стала дожидаться, пока они заметят ее – вышла из конюшни через другую дверь и весь остаток вечера пыталась понять, какие чувства вызвала у нее эта случайно подсмотренная сцена чужой жизни.

Гнев? Зависть? Обиду? Или... что-то большее, чем сборная похлебка из этих неприглядных ощущений. Где-то на дне котелка с болью Айна нашла светлую грусть... и теплоту... и радость от того, что синие глаза Лиана больше не отражают темный сумрак его израненной души. Он был счастлив... по-настоящему счастлив с этой дикаркой, а та смотрела на него так, словно Лиан стал для нее центром всего мироздания. Делая вид, будто на самом деле это не так, щедро посылая ему усмешки и бросаясь ехидными фразами, она при этом не сводила с него глаз... и по возможности не выпускала его ладонь из своей.

В тот день Айна впервые осознала до конца, что у этого человека может быть совершенно иная судьба. С ее глаз словно спали остатки пелены, обнажая реальность во всей красе. И... внезапно это оказалось не так уж и больно. Может быть потому, что она видела его радость и свет, исходящий от него.

От них обоих.

Однажды утром, за завтраком, когда Элея спросила о чем-то степную девицу, а та не потупила взор, как обычно, но вдруг принялась взахлеб рассказывать про Дикие земли, Айна поймала себя на мысли, что испытывает к ней гораздо меньше неприязни чем прежде. Не такая уж эта Шуна была дура... и совсем не уродина. Просто в чужом доме ощущала себя куропаткой среди лебедей. Уж Айна-то хорошо знала, каково это...