Философия, порно и котики

Пока мы предмет за предметом снимали друг с друга одежду, жаркие поцелуи и судорожные движения вошли в единый ритм. Его губы будто знали, где касаться моего тела. Я обвила ногами мощные мускулы его правого бедра, внезапно испытала оргазм и сказала ему «спасибо».

Он отреагировал с недоверием; я расстроилась. Мне очень хотелось вызвать у него хоть капельку доверия — проявление близости, на которое глупо рассчитывать, но все же.

Я подумала, что, возможно, мы все же займемся сексом. Он начал стягивать с меня стринги, и я уточнила, что он задумал. Да, он тоже хотел заняться сексом. К этому моменту я уже взобралась на него; он был намного крупнее меня, и то, что я была сверху, делало меня совсем маленькой, но могущественной — худеньким полновластным тираном. Я принялась рассуждать вслух о том, что чувствую — прямо сейчас, в разгар этой отдельно взятой беспорядочной связи. Казалось, секс на одну ночь был создан ради этого высокого, темноволосого и привлекательного военного корреспондента, который на следующее утро должен был улететь на Ближний Восток. Просто верх гламурной романтики.

В третий раз слово «прости» прозвучало, когда что-то пошло не так с презервативом. Он не спросил, можно ли без него, не начал ныть о том, как это неудобно, — просто извинился в своей славной британской манере. «Прости» за то, что не оправдал каких-то там моих — как он решил — высоких ожиданий.

Лежа у него на груди и упираясь подбородком ему в ребра, я сказала, что хорошо бы это обсудить. И добавила: «Что такое секс?» Секс — это когда двое людей доставляют друг другу удовольствие. «Хорошо, а что такое удовольствие?» — парировала я, опустившись ниже и прижав щеку к его животу — между ребрами и бедром. Он хмыкнул. А я сделала все, чтобы на его члене не осталось привкуса латекса.

Потом, уже ближе к рассвету, он уснул, держа меня в объятиях. Его руки рефлекторно сжимались и разжимались — то нежно ограждая меня, будто какую-то хрупкую драгоценность, то стискивая так, что я чуть не теряла сознание. Послевкусие его спермы у меня в глотке казалось смутно знакомым. Я лежала, слушая его легкое похрапывание и стараясь не слишком усердно гладить его руку.

И тут я поняла, что это за вкус.

Мой любимый скотч — тот самый, торфяной, маскулинный, со сложным букетом, который я бы описала как «запах приятной мошонки летом». Так редко встречающийся, с экзотической историей. Тот, в поисках которого я готова пройти весь город в неудобных туфлях. Это было уже слишком, к тому же в голову лезли мысли «какого черта» и «почему именно здесь и сейчас», так что я тоже решила поспать. А потом он уехал.