Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю [litres]

Рингельблюм настоятельно советовал участникам «Ойнег Шабес» не откладывать, описывать увиденное сразу же. «Каждый месяц приносил кардинальные перемены, перекраивавшие жизнь евреев… Какой огромный скачок от “мастерской”[23] перед депортацией к тому, что было после! – писал он в своем обзоре. – То же можно сказать о контрабанде, о культурной и общественной жизни; даже одевались евреи в разные периоды по-разному. Поэтому “О[йнег] Ш[абес]” старался уловить событие в тот момент, когда оно происходило, поскольку один день был как целое десятилетие прошлой жизни». Именно такие современные событию свидетельства очевидцев позволят историкам будущего хоть как-то осмыслить «время в гетто».

Никто лучше Переца Опочиньского не способен был описать происходящее. До войны Опочиньский не один год проработал репортером, и читатели знали его как летописца варшавской бедности и запустения. В гетто он служил письмоносцем. Работа очень тяжелая, неблагодарная, но благодаря ей Опочиньский слышал живую речь, подхватывал жаргонные словечки, наблюдал за поведением разных типов обитателей гетто, был свидетелем их апатии, лицемерия и беспредельного несчастья. Опочиньский воссоздавал незабываемые сценки из жизни гетто, каждая из которых разворачивалась в определенное время в определенном месте. Так, в одном репортаже он описал 24 часа из жизни контрабандистов, их жен, подельников и клиентов. В другом, пожалуй, самом знаменитом своем произведении, «Дом № 21», он запечатлел радости и горести жителей одного двора в первый год немецкой оккупации.

Время в этом дворе – сила и центробежная, и центростремительная. С одной стороны, дворик – сущий штетл в миниатюре, а комитет жильцов смахивает на новоявленный юденрат. Опочиньский и сам был членом такого комитета и верил, что, невзирая на продажность, корыстные интересы и разобщенность, такие вот комитеты самоуправления выдержат трудные времена под властью нацистов. Как бы ни были жестоки бригады дезинсекторов, перенесшие обработку жильцы посмеивались над собой. Напористая самоуверенная болтушка Перл, царящая в повествовании Опочиньского так же, как царила в своем дворе, – ближайшая родственница словоохотливых героинь Шолом-Алейхема. Перл и ее заклятая врагиня-хозяйка, можно сказать, олицетворяют смекалку и живучесть польских евреев. Находчивые женщины играют в произведениях Опочиньского ту же роль, что и у Шолом-Алейхема: они не в силах противостоять стремительным переменам, однако за то, что считают своим, будут драться не на жизнь, а на смерть.