Дело о ядах [ЛП]

— Я могу даже позволить тебе помочь, — говорю я. — И, конечно, я научу Франсуазу и Анну.

Йоссе напрягается и замолкает.

— Что случилось? Они ранены? Или им плохо?

— Людовик отправил их жить к тете, маркизе де Тьянж.

— Зачем?

— Он говорит, что мы не в состоянии растить маленьких девочек. Он дал мне другие обязанности.

Я приподнимаю бровь.

— Он попросил меня стать капитаном полиции.

— Йоссе, это чудесно! Ты не рад? — я трясу его за плечи, чтобы убрать серьезное выражение с его лица.

— Думаю, что буду, когда оправлюсь от шока. Я бы хотел увидеть сестер перед тем, как они ушли. Чтобы убедиться, что они в порядке. Что они знают, что я не отсылал их.

Я приподнимаюсь на коленях и прижимаюсь лбом к его лбу. Передаю ему свою силу, как он только что делал для меня.

— Они знают, что ты их любишь. И мы скоро к ним заглянем. Представь, как они будут восхищаться твоей офицерской формой. Они будут такими гордыми!

Он кивает и выдавливает слабую улыбку.

Я хватаюсь за стоячий воротник его камзола, забираюсь к нему на колени и целую его колючие щеки. Он проводит пальцем по моим губам, и по моей коже пробегают мурашки. Затем он повторяет движение губами. Я отвечаю на его поцелуй со свирепостью, которая вызывает у меня трепет, исследую линию его подбородка, его шею, нежную область за его ухом.

Йоссе стонет и поднимает меня на прилавок, задирает мое платье вше колен, и мои ноги обнимают его. Я ударяюсь локтем о галлипот, и мы смеемся друг другу в губы, когда он с грохотом падает на землю. Камфора парит в воздухе, осыпая нас пылью, но мы не отрываемся, даже чтобы дышать. Его руки скользят вверх по моему бедру, скользят по шее и нежно касаются моей груди, когда они упираются в остатки моего лифа.

— Мира? — выдыхает он. Его пальцы парят над шнурками.

Я отвечаю поцелуем, покусываю его нижнюю губу и провожу руками по его груди.

Он забирается на прилавок и нависает надо мной. Прижимается ко мне, шепчет то, от чего у меня горят щеки. Он целует меня в шею и веки, затем в плечо и сдвигает мое платье.

Когда мы разделяемся минуты или часы спустя, я прижимаюсь щекой к его груди, выдыхаю. Горе и неуверенность пытаются захватить меня, но я крепче сжимаю парня рядом с собой, и моя решимость крепчает, кожа становится прочнее, превращаясь в барьер, такой сильный, что даже память о матери не может его пробить.

* * *

В конце июня на Гревской площади разводят костер, как это принято на празднике Сен-Жан. Но я не иду. У меня нет желания танцевать вокруг ревущего пламени — не тогда, когда я знаю, что в огне моя сестра, а также Ла Трианон и другие ворожеи. Двадцать шесть членов Общества встретили свой конец этим утром, и их пепел окрашивает небо в зловещий оттенок охры и коричневого.