Тьма в конце тоннеля. Обмен Райнеманна. Человек без лица.

— А теперь о Лайонзе. Он пьяница. Четыре года просидел в колонии. Говорить почти не может — сжег горло спиртом. Но лучше его в аэрофизике не разбирается никто.

Сполдинг уставился на Кендалла и несколько секунд не мог вымолвить ни слова. Наконец заговорил, не скрывая изумления:

— И вас это не настораживает?

— Говорю, лучше его никого нет.

— В любой психушке каждый второй мнит себя гением. А работать этот Лайонз может? Раз уж я, как вы сказали, отвечаю за него головой, то вправе узнать, кого вы мне подсовываете. И почему.

— Он лучше всех.

— Это не ответ.

— Вы солдат. И должны подчиняться приказам.

— Я с таким же успехом могу их и отдавать. Словом, не стоит разговаривать со мной подобным тоном.

— Ладно. Попробую объяснить. Юджин Лайонз был самым молодым профессором Массачусетсского технологического института. Наверно, слишком молодым — он быстро покатился вниз. Опрометчиво женился, наделал долгов. Они, видимо, его и доконали. Долги и слишком умная голова, которую вовремя никто не смог оценить по достоинству.

— А дальше?

— Однажды он ударился в запой. Пил целую неделю. А когда очнулся, — в заштатном бостонском отеле, — оказалось, что женщина, с которой он спал, убита. Она была проституткой, ее смерть никого особо не огорчила, но на Лайонзе осталось клеймо убийцы. Институт нанял ему хорошего адвоката, и Юджин отделался четырьмя годами колонии. Отсидев свое, он оказался на свободе, но без работы. Никто и слышать о нем как о физике не хотел. Это было в тридцать шестом. — Кендалл умолк и осклабился.

— Какая жалость, — выдавил из себя Сполдинг.

— Наконец он прошел курс принудительного лечения от пьянства, его подлатали и взяли на одно из оборонных предприятий. Ничего не поделаешь, надвигалась война.

— Значит, теперь с ним все в порядке, — проговорил Дэвид утвердительно. Опять он ничего лучшего сказать не придумал.

— Такого человека в одночасье не возродишь. Бывают у него срывы, время от времени он тянется к бутылке. Его работа секретная, поэтому под видом санитаров к нему приставлены двое телохранителей. В Нью-Йорке ему выделили палату в госпитале Святого Луки. Словом, Лайонза чуть ли не под руки водят… Хотя по большей части он ведет себя смирно.

— Лайонз, видимо, и впрямь талантлив. Столько возни…

— Говорю вам, — прервал Дэвида Кендалл, — он самый толковый. Только за ним нужен глаз да глаз.

— А что будет, если оставить его без присмотра? Я знавал пьяниц, они пускаются во все тяжкие, лишь бы хлебнуть вина.

— Не волнуйтесь. Если Лайонз захочет, он утолит жажду. Но пьет он теперь очень редко. Неделями может не выходить из лаборатории.

— Как же он общается? С сослуживцами? На совещаниях?

— Шепотом, жестами. Чаще всего пишет записки. И в основном формулы и уравнения. Таков его язык.