Железный Маршал (СИ)

— Сотни и тысячи наших братьев во Христе! — рычал голубоглазый рыцарь с клочковатой русой бородой.

— Балдуин не ответит, — спокойно говорил другой, тоже голубоглазый, с по-женски узким лицом и остро изогнутыми черными бровями. — С него довольно бед Святой Земли.

— Мария Антиохская задушена, словно последняя рабыня в Константинопольском дворце!

— Мария уж слишком привечала наших братьев по вере, забыв, что империя держится на восточных христианах. Константинополь неотделим от греческой веры.

— Когда Запад встречается с Востоком, есть лишь два пути, — соглашался третий, чей голос звучал глухо из-под закрывающей лицо куфии. — Либо сильные мира сего находят в себе силы и умение обрести равновесие, либо льется кровь.

Храмовнику с русой бородой такие слова не пришлись по нраву. Он недовольно вскинул подбородок и обернулся к рослому всаднику на темногривом жеребце, вокруг которого собирались все остальные.

— А ты что молчишь, любезный брат? Неужто нечего сказать?

Предводитель храмовников повернул голову в побуревшем от пыли и закрывающем лицо платке, и Тинхен увидела, продолжая негромко напевать псалом, ответный взгляд. В глазах у рыцаря застыл равнодушный серый лед.

— Меня не занимает этот разговор, — ответил предводитель глубоким сильным голосом. Конь под ним встряхнул длинной гривой, отгоняя зудящую на жаре мошкару.

— Мария Антиохская…! — вновь начал русобородый.

— Рено де Шатильон — вот наша главная беда, — ровным, но властным тоном оборвал его предводитель. — Сарацины уже прозвали его «франкским бедуином».

Тинхен не слышала даже краем уха о набегах лорда Трансиордании, но разговор всё равно пробуждал в ней любопытство.

— Фанатик и зверь, — согласился с предводителем второй рыцарь с закрытым платком лицом, невольно повторив слова одного из баронов королевства, уже предупреждавшего о необузданности Рено де Шатильона на давнем военном совете короля Балдуина. — Рено готов отрубить голову каждому, в чьих жилах не течет кровь франков.

Серые глаза сверкнули лезвием клинка под палящим южным солнцем, но рыцарь промолчал.

— И не понимает, — продолжал его соратник, — что франков в Святой Земле куда меньше, чем сарацин и иудеев. Рено готов даже осквернять чужие святыни, лишь бы только доказать, что никто в целом мире ему не указ. И мы здесь по его милости. По его милости Салах ад-Дин нарушил перемирие.

— Потому что Рено де Шатильон — единственный из баронов, кто еще сражается! — вновь вспылил русобородый рыцарь. — И вам бы следовало радоваться бою, братья!

— Сражается с кем? — сухо спросил предводитель. — С купцами? Или, быть может, с муллами? И много ли нужно чести, чтобы убивать священнослужителей?

— Ох, верно, — процедил русобородый. — О чем еще может печься Честь Ордена, как не о благородстве поединка?

— Не забывайся, любезный брат, — вмешался голубоглазый тамплиер с черными бровями и бородой. Предводитель вновь промолчал.

— Мы с тобой родом с одного берега! — ярился русобородый. — Мы должны держаться вместе! Должны…

Предводитель засмеялся низким грудным смехом, заставив спорщика умолкнуть. Лицо русобородого рыцаря побагровело и приняло оскорбленное выражение.

— Что показалось тебе таким смешным в моих словах?

— О, прости, — ответил предводитель, всё ещё смеясь, и его конь вновь встряхнул темной гривой. — Я не думал, что ты говоришь всерьез.

— А что, любезный брат, — процедил русобородый, — даже после стольких лет, после стольких сражений сыновья пекарей тебе не ровня?

— У нас с тобой слишком разный… взгляд на мир, — отозвался предводитель с напускной вежливостью, перехватывая поводья и вновь пришпоривая жеребца. Тинхен сидела в задумчивости, давно сбившись и перестав петь, а когда пилигримы остановились, чтобы сделать привал, решилась подойти к жадно пьющему из бурдюка рыцарю — он оказался еще выше, когда под ногами была твердая земля — и спросить прямо.

— Мессир?

Храмовник повернул голову, нехотя оторвавшись от набранной из колодца холодной — даже зубы сводило — воды, и смерил ее равнодушным взглядом.

— В Святой Земле идет война, мессир? — продолжила Тинхен, невольно поежившись под этим взглядом. Какой, верно, смешной и наивной она ему казалась: девочка вдвое моложе, до недавнего времени даже не представлявшая себе пыли и зноя Палестины.

Рыцарь помолчал, рассматривая ее лицо под надвинутым до самых бровей платком, а затем спросил ровным, без намека на насмешку или недовольство, тоном:

— Как твое имя?

— Мартина, мессир. Но все зовут меня Тинхен, — прибавила она зачем-то. — Мы… выбрали неудачное время для паломничества, верно?

— Что ж, Тинхен, — сказал рыцарь, — мне будет непросто ответить на твой вопрос, поскольку в Святой Земле всегда идет война. Хоть она и зовется Святой, — пробормотал он себе под нос, и Тинхен почудилось, что она не в силах чего-то понять, уловить уже ускользнувшую мысль. — Но наш Орден был призван защищать паломников с самого своего основания, и в случае беды ты можешь просить помощи у любого из рыцарей. Ни один тамплиер тебе не откажет.

Не должен отказать. Иначе будет справедливым лишить его плаща, не сходя с места. И любой капитул согласится с подобным решением.

— Братья Ордена проводят нас до самого Иерусалима? — спросила Тинхен, смаргивая с ресниц сероватую пыль.