Стамбульский бастард [litres] [The Bastard of Istanbul]

– Папа, у вас что-то случилось?

Барсам Чахмахчян молчал, придавленный внезапной скорбью. Это было одно воспоминание из детства, вдруг возникшее в глубинах его памяти.

Когда он был маленьким, в их квартале раз в году появлялся какой-то человек в черном плаще с остроконечным капюшоном и обходил все дома в сопровождении дьякона их приходской церкви. Это был священник, он приезжал издалека, с их древней родины, и искал талантливых мальчиков, чтобы забрать их с собой в Армению и сделать из них священников.

– Папа, с тобой все в порядке? Что, вообще, происходит?

– Да, милая, со мной все в порядке. Я по тебе соскучился.

Это было все, что он смог сказать.

Барсам с детства живо интересовался религией и был первым учеником в воскресной школе, поэтому человек в черном капюшоне был частым гостем в их доме и обсуждал с Шушан будущее мальчика. И вот однажды, когда они сидели втроем на кухне и пили чай, священник сказал, что время пришло и пора решать.

Барсам Чахмахчян никогда не забудет вспыхнувший в глазах матери страх. Шушан глубоко почитала священника и мечтала о том, чтобы ее единственный сын служил Господу. Она была бы счастлива увидеть его когда-нибудь в литургическом облачении, и все равно при этих словах она невольно сжалась от ужаса, словно кто-то хотел похитить ее дитя. Она встрепенулась от страха, державшая чашку рука задрожала, и чай пролился на платье. Священник понял, что коснулся какой-то мрачной тайны, мягко и приветливо кивнул, погладил Шушан по руке и дал ей благословение. Он ушел и больше не приходил.

Жуткое, леденящее душу предчувствие. Только мать, уже потерявшая одного ребенка, могла так ужаснуться при мысли о расставании с другим. Возможно, у Шушан был еще один сын, сын, с которым она разлучена.

Сейчас, оплакивая мать, он не находил в себе сил сообщить Армануш о ее смерти.

– Папа, скажи что-нибудь, – настаивала Армануш.

Его отец, как и мать, родился в депортированной из Турции семье. У Саркиса Чахмахчяна и Шушан Стамбулян было нечто общее, нечто такое, что их дети смутно чувствовали, но не могли до конца понять. Их слова так часто перемежались молчанием. Они приехали в Америку, оставив другую страну и другую жизнь, и знали, что даже у тех, кто верно хранит память о прошлом, остаются призраки, о которых невозможно рассказать.

Барсам вспоминал, как его отец выплясывал вокруг матери под звуки халая. Воздев руки, словно крылья, он кружился, как парящая в небе птица. Сначала неспешная мелодия все убыстрялась, и танец превращался в бешеный вихрь, так что дети могли лишь восхищенно глазеть на это диковинное восточное верчение.