Господин Фицек

Эта марка настолько вошла в сознание жителей названных предместий, что некоторые бездушные фальсификаторы использовали ее по своему произволу. Например, они становились на улице с бутылкой коньяку и шептали на ухо прохожему: «Настоящий ворованный коньяк». Прохожий смотрел на продавца и, если внешность его соответствовала марке товара, быстро покупал. Только дома выяснялось, что бездушный фальсификатор продавал не ворованный, а обыкновенный серийный товар, который купил в отделе распродажи «Парижского универсального магазина».

Все это было для Японца подготовительной школой, но решающего значения не имело. Не все же пошли по этой дороге. Вот Новак — он тоже родился не в центре города, и его детство не сильно разнилось от детства Японца, но была такая черта, дальше которой, что бы ни случилось, Новак не переступал.

Поверхностный наблюдатель назвал бы, вероятно, нижеследующее событие решающим в судьбе Японца, основной причиной ее дальнейших перемен.

В один прекрасный день, уже после шести месяцев тюрьмы, когда они вместе с Новаком возили мебель, Японцу дали в бюро перевозок бумажку, в которой по всем правилам было написано, откуда, сколько и куда перевозить. Батори сунул бумажку в карман, посмотрел только на адрес покупателя, и крытый фургон двинулся к складу. Погрузили две комнаты обстановки среднесортной мебели «розового дерева», небольшой рояль, и мекленбургские лошади потащили тяжелый фургон.

Приехали по указанному адресу. Японец и Новак просунули под рояль ремень, и затем два сильных металлиста потащили инструмент по лестнице на третий этаж. Открылась дверь квартиры, рояль скрипнул — и перед ними предстал толстогубый Игнац Розенберг.

— Это, оказывается, мы тебе тащили рояль… товарищ Розенберг? — проговорил Японец задыхаясь.

В первое мгновение Розенберг смутился. Поправил котелок на голове, застегнул пальто с бархатным воротником, снял пенсне, сложил «Непсаву», которую, видимо, только что читал. Но растерянность его длилась недолго.

— Очень жалею, что приходится встречаться с вами при таких обстоятельствах, но всяк по-своему устраивает свою судьбу. Я не раз говорил…

Новак глотнул и, прислонив рояль к перилам, ответил голосом, охрипшим от напряжения:

— Ты, фрейнд, высоко нос задрал. Видно, профессиональные союзы неплохо оплачивают своих секретарей.

Розенберг почти поднялся на цыпочки, и из его жирного рта слова вырывались, как воздух из пузыря, лопнувшего в воде:

— Это, Новак, не твое дело. Да, оплачивают… Какое тебе дело? Ты лучше бы о себе подумал… Ты нашел то, что искал. Ты мог бы не так жить.

Верхняя губа Японца искривилась. Он зажмурил левый глаз, покачивая головой.

— Да, если б был таким негодяем, как ты, бесом продувным.

— Позвольте, — Розенберг покраснел, — не оскорбляйте меня… Вас прислали перевозить, а не оскорблять! Вы и так уже порядком надоели нам.