Фашизм: реинкарнация. От генералов Гитлера до современных неонацистов и правых экстремистов

В то же самое время Тириар с негодованием отвергал обвинения в фашизме. Проницательный стратег понимал, что ему следует отойти от ностальгических воспоминаний об эпохе до Второй мировой войны и приспособиться к политическим и общественным реалиям 1960‑х годов — десятилетию, когда на подъёме находились представители новых левых и революционеры из стран третьего мира. Считая национал–социализм «устаревшим», он насмехался над теми, кто щеголял свастикой на рукаве, называя их «жителями прошлого» и «нелепыми карикатурами». Вместо этого Тириар предлагал занять позицию за пределами обычного политического спектра: «Мы считаем себя в авангарде центра… Линейное представление о политическом мире, протянувшемся от ультралевых до ультраправых, является совершенно устаревшим»[403].

Однако попытки Тириара дистанцироваться от фашистского прошлого имели лишь частичный успех. «Молодая Европа» (Jeune Europe) возникла как крайне правая структура, и память об этом сохранялась, несмотря на все усилия Тириара насадить звучащую по–новому политическую философию — «коммунитарианизм», позволявший преодолеть различия между левыми и правыми. Дружеские связи с хорошо известными нацистами, такими как бывший ас Ганс–Ульрих Рудель, освещались в еженедельном журнале «Jeune Europe». В его заголовке присутствовал кельтский крест, символ с совершенно очевидной фашистской коннотацией. Это привлекало к движению Тири- ара воинствующих молодых представителей ультраправых. Многие из них были людьми с эмоциональными отклонениями, нуждавшимися в «образе отца». В какой–то момент Тириар даже вынужден был заявить: «“Молодая Европа” — это политическая организация, а не психиатрическая больни- ца»[404]. Лидер «Молодой Европы» мыслил масштабно: «Народы общаются между собой исключительно на языке силы. Сила заключается в размере». Утверждая, что страны в своей жизни «руководствуются интересами и конкретными фактами, а не идеологией», он характеризовал коммунизм как проявление панроссийской политики, скрывавшей традиционные империалистические притязания Кремля. «С 1935 года, — уверял он, — Москва стала намного более русской, нежели коммунистической». Тириар был убеждён в том, что «инстинкт самосохранения в своё время перевесит все идеологические соображения, и Россия вынуждена будет обратиться к европейцам, чтобы спастись от жёлтой крови». Анализируя причины раскола между Китаем и СССР, Тириар предрекал неизбежность нового сближения между Европой и Россией. «Европа вернётся к политике Бисмарка, установившей связи между Берлином и Петроградом, — предсказывал он. — Когда это случится, расовые границы Европы совпадут с её политическими границами»[405].