Когда мы молоды

Я поздоровался по-английски. Крупный мужчина перестал жевать, встал и, протянув мне руку, представился:

— До войны я был здесь корреспондентом. (Он назвал популярную нью-йоркскую газету.) Началась война, и я не успел выбраться в Штаты. — Он между тем возобновил расправу с колбасой и маринованными огурцами. — Никаких средств к существованию. Что оставалось делать? Пришлось пойти работать в немецкую газету. Конечно же не в «Фелькишер Беобахтер», нет-нет. Я работал в «Курире» — умеренной, солидной газете. Вел там отдел культурной жизни: театр, музыка — невинные вещи…

Я перевел его слова моим друзьям.

— Ничего себе союзничек! На немцев работал, — процедил парторг, прибавив несколько крепких слов.

На лице американца появилось озабоченное выражение.

— Как я понял по интонациям, — забеспокоился он, — ваши товарищи не одобряют меня. Но я прошу вас на минуту задуматься над моим тогдашним положением. В Америку я попасть не мог. Бежать, скрываться? Но куда, где? И для чего? Мне ничто непосредственно не угрожало, хотя я и был взят под наблюдение полиции. Сопротивление в одиночку было бы безумием. Обстоятельства оказались сильнее меня.

Он говорил на родном языке с жадностью, быстро, захлебываясь, напоминая измученного жаждой человека, наконец добравшегося до родника. Но речь его пестрела немецкими словами, чего он сам не замечал.

— Я решил сберечь себя для будущей деятельности. Решил, что стану продолжать работу. Вы журналист и сможете понять: я наблюдал. Я видел немцев как в пору их блистательных успехов, так и во время неудач, в момент катастрофы. Видел жизнь Германии вблизи. Мои невинные хроникальные заметки были только средством прокормиться. Настоящая работа заключалась в другом. Я продолжал работать для моей страны, для союзников, с той только разницей, что не имел возможности отправлять телеграммы в свою газету.

«Черт его знает, может быть, в его рассуждениях есть какой-то резон», — подумалось мне.

— У меня накоплен богатейший материал. Но все собранное за годы войны меркнет перед тем, что я увидел и пережил в эти немногие дни с момента вашего вступления в город. Теперь, как только я вернусь в Штаты, сяду за книгу. И знаете, что станет ее основным содержанием? Главное место в книге займут эти незабываемые дни — дни боев за Берлин и мои встречи с русскими. Немцы кичились своей культурой. И вас, и нас они называли скопищем дикарей. Они кричали, что их поход на восток нужен для спасения цивилизации, что они понесут культуру в дикие просторы России. Теперь я знаю, кто истинные носители культуры. Это — вы, русские!

Его челюсти совершали чудеса быстроты и ловкости: не прерывая речи, он ухитрялся с неимоверной скоростью поглощать колбасу.

— Ваше гуманное отношение к пленным! Ваша терпимость к немецкому гражданскому населению! Храбрость и дисциплина ваших солдат! А ваши прекрасные песни! — Он воодушевлялся все больше. — Нет, не немцы с их слепым преклонением перед сомнительными авторитетами, с однообразием быта, где регламентирован каждый шаг, с их чванливостью и тупой жестокостью, — нет, сегодня не они носители культуры. Вы, русские, ваш славный, простой и мудрый народ, ваша новая культура — вот что могучим потоком смывает зловонные останки сраженного вами отвратительного чудовища. Об этом я напишу книгу, когда вернусь домой.