Параллели сходятся

Должен признаться, что в Ленинграде мне было легче. Там и специалисты, и совершенная измерительная техника. А тут и аппаратуру, и приборы, необходимые для регулировки радиостанций, приходилось создавать самим.

Как много значит радиолюбительский опыт! Семнадцатилетний Кафаров, кого я уже упоминал, мне очень помог в монтаже аппаратов, которые потом работали в регулировочном цехе. Кафарова вскоре мы назначили мастером этого цеха, и в свои юные годы он завоевал такой авторитет на заводе, что дай бог любому дипломированному специалисту. Этим я хочу ещё раз подчеркнуть необходимость искать своё призвание как можно раньше и, обращаясь к молодому читателю, хотел бы ему сказать: коль выпало тебе счастье проявить свои способности в самом юном возрасте и на ответственном участке, — не бойся и не держись за мамину юбку, если хочешь стать человеком.

Уверен, что этого семнадцатилетнего мальчика после войны ожидала бы завидная судьба талантливого радиоинженера, если бы не погиб он смертью храбрых. Помню, я улетел в Москву, кажется, для утверждения образцов, и, возвратившись обратно на завод, узнал, что Кафаров, как его ни удерживали, всё же ушел добровольцем на фронт и не вернулся. Для всего заводского коллектива это была необычайно тяжёлая утрата. Мы так его любили!

Враг подходил к Сталинграду. Отрезаны основные пути снабжения Закавказского фронта. Бакинская нефть нужна другим фронтам. Для того чтобы её переправить из Баку, оставалась единственная “дорога жизни” — через Каспий, как когда-то в Ленинграде через Ладогу. Может быть, лишь в ту пору перед лицом великих испытаний, выпавших на долю моего поколения, пришла ко мне подлинная гражданская зрелость. Я уже год проработал на заводе, и заводской коллектив принял меня в кандидаты партии.

Так сложилась судьба, что до сего времени войну я видел либо издалека, либо с воздуха. При перелёте через Ладогу наш транспортный самолёт пытались атаковать вражеские истребители. Завязалась перестрелка. Над головой вертелась турель пулемётчика. Но тут подоспели наши “Чайки”, и всё окончилось для нас благополучно.

В другой раз я испытал странное и более сильное ощущение опасности. Из Москвы летел в Баку на малом скоростном бомбардировщике. Меня поместили в бомбовом отсеке, в хвосте самолёта. Первую половину пути, пока не рассвело, лежал спокойно. Потом огляделся, оказалось, что нахожусь на месте бомбы, лежу на дверцах, сквозь щели которых посвистывает ветер. В кабину пилота тянулись тросы от замков вроде оконных шпингалетов. Стоит лишь потянуть на себя ручку в кабине, как шпингалеты освободят дверцы и под действием тяжести бомба, или в данном случае пассажир, упадёт вниз. Я же всё-таки конструктор и мог ясно представить себе кинематику механизма бомбосбрасывателя. Тем более что накануне полёта видел кинохронику, где показано, как раскрываются дверцы бомбардировщика и как бомбы, похожие на сигары с крылышками, летят вниз… Но у меня нет ни крылышек, ни даже парашюта. Одно неосторожное движение пилота или перетрись трос — ведь стальные жилки не вечны, а я кое-что знал об усталости металла, — тогда останется бакинский завод без своего главного инженера. Сквозь щели вздрагивающих дверец я разглядывал выжженную степь, изрытую воронками снарядов и авиабомб, видел окопы, склонившиеся к земле орудия, поверженные обгорелые танки и прочие приметы сражений. Летели мы тогда на бреющем полёте (если не ошибаюсь, как будто над Сальскими степями). Выше подняться нельзя — истребители противника могут нас заметить. Не это меня беспокоило, а устройство бомбосбрасывателя. Даже если трос не лопнет, то есть здесь и другие ответственные узлы. Вот на этом стержне шпингалета держатся дверцы. Стоит ему треснуть от перегрузки — а я, вероятно, потяжелее авиабомбы, — тогда… Нет, не надо думать, что будет тогда. Отвожу глаза от стержня и снова заглядываю в щель. Промелькнула река. Жалко, что здесь они не часто попадаются. Ведь падая в воду с небольшой высоты, можно остаться живым. Взгляд мой, словно его привлекает блестящий молоточек гипнотизёра, снова и снова останавливается на стержне шпингалета. Выдержит или нет? И почему дверцы всё время вздрагивают? А может быть, это я дрожу от страха?