Прощание с ангелами

Поведение этой женщины составляло для него своеобразную загадку. Он не мог не признать, что в ее страстном отчаянии много искренности, и, однако, ему чудилось в нем что-то напускное из-за последних слов, которые уместны при истерическом взрыве, но никак не вяжутся с искренним горем, написанным на ее лице, на усталом, отечном лице, где одна бровь подведена выше другой и неровно положена пудра — следы поспешной утренней косметики на глазах у больной. Анна Гошель — женщина легкомысленная, решил профессор, и способна лишь на проблески истинного чувства.

Вот почему он так удивился, когда она попросила разрешения взять Ханну домой. Он полагал, что просьбу следует отклонить именно потому, что был убежден, будто в совершенстве постиг характер этой женщины, и счел ее желание мимолетным капризом. Пусть даже она руководствуется искренней потребностью, всей глубины последствий она себе, однако, не уяснила.

— Больную ни на секунду нельзя оставлять одну.

— Вот этим я и займусь.

— Ей нужен квалифицированный уход.

— За это я заплачу.

— Но мы не можем сказать с уверенностью, сколько продлится этот процесс.

Итак, он сам, заговорил об этом, ей не пришлось спрашивать. А как осторожно он выразился! Как уклончиво! Процесс. Ну, хорошо. Неопределенность давала надежду. Может, неделя, может, месяц, а может, год. Это и станет для нее жизнью — пребывание в неизвестности, неизвестность дает надежду, знание же — только страх. Все, что она ни предпринимала теперь, было бегством от знания, мольбой об отсрочке. А кроме того — и за это она цеплялась, — кроме того, она получала возможность хотя бы отчасти искупить свою вину перед детьми.

Если она заберет Ханну из больницы, это послужит для Франца доказательством ее обращения. Ибо — сомнений больше не оставалось — сын знает все, что было между ней и Гансом. Да, она уже с полным правом могла сказать: было. Она собрала все силы, чтобы оттолкнуть его, запереть дверь, не открывать ее, несмотря на его желание — и на свое тоже. Это означало победу — так патетичны были мысли Анны, — победу любви материнской над любовью женщины. Она не задавалась вопросом, почему не заперла дверь много раньше. Иначе ей пришлось бы признать, что не она оттолкнула Ганса, а Ганс оттолкнул ее. И что запертая дверь была самообманом для спасения остатков гордости. И что самообман давал ей возможность после всего, что она натворила, сохранить некоторое достоинство. На дне же этого чувства лежала жалость к самой себе, и притом большая, нежели та, которую она могла подарить больной.

— Я не могу противиться вашему желанию, — сказал профессор, протягивая ей руку и тем давая понять, что разговор окончен. — Ваша дочь по доброй воле стала пациенткой моей клиники и, разумеется, может в любое время ее покинуть.

Он проводил Анну до дверей.