Шанс милосердия [litres]

– Я вам не враг, – тихо сказал он на галаксе. – Остальные, кто был в корабле, возможно, и желали вам смерти. Но не я. Вы смерти не достойны. Вам ещё рано переходить в мир чистоты, покоя и вечности.

– Зачем вы здесь? – Капитан чуть опустил ствол лучемёта, который был направлен теперь не в голову, а в живот пленника.

– Это мне впору спросить: а вы здесь зачем? Но я не стану об этом спрашивать, поскольку вижу: вы и сами этого не знаете. Есть догадки, есть задача, есть приказ, который вам надлежит выполнить. Есть воля и стремление. Вы даже готовы на самопожертвование. Но никто из вас толком не понимает, что здесь происходит, во имя чего льётся кровь праведников и отъявленных грешников, сливаясь в одну широкую реку. Вы не понимаете, как через кровь и страдание добиться всеобщего торжества любви и праведности. Вам неведомо, как достичь мира, где главные ценности – доброта и чистая любовь, высокая духовность и божественная ясность. Если бы иной путь мог вести к этой вожделенной цели, то мы несомненно избрали бы именно его. Такие попытки были, и если бы хоть одна из них увенчалась успехом, то мир, в котором мы вынуждены влачить своё существование, был бы совсем другим. А ведь в человеке изначально заложены высочайшие и благороднейшие устремления, однако темница плоти погружает наши души в омут алчности и сладострастия, который, подобно чёрной дыре, втягивает в себя и обращает в ничто наши изначальные стремления. Я знаю. Скоро я приму смерть от руки кого-то из вас, и это неизбежно. Я прошу лишь об одном: позвольте мне прочесть молитву, открывающую моей бессмертной душе путь к Богу, который есть любовь…

– Никто не собирается вас убивать, – попытался успокоить его капитан, мельком оглянувшись на Тиглата, который продолжал вдавливать приклад в плечо. – Нам нужна лишь информация.

– Охотно скажу всё, что знаю! – Пленник снова широко улыбнулся. – Тому, чьи помыслы чисты, нечего скрывать. Но позволь мне сначала прочесть молитву.

– Молись, – разрешил капитан. – Только недолго.

Манихей, не слезая с капсулы, пересел с корточек на колени и начал что-то бормотать себе под нос на непонятном языке. Егор тем временем отступил к дверному проёму, где в полной боевой готовности расположился экипаж.

– Зря вы так, дорогой Егор Намчакорович, – прошептал Тиглат. – Зря ему доверяете. Почему не стреляли, когда я просил?

– А сами-то вы почему не пальнули? У вас что – оружия нет?

– Я, знаете ли, как-то не готов… Никогда ни в кого не стрелял.

– А я по-вашему кто – матёрый убийца?

– Да, простите… Я как-то не подумал. Был бы жив наш уважаемый штурман, спас бы нас ещё раз.

– Вы полагаете, всё так страшно?

– Более чем. Я боюсь, как бы он всех нас не обратил в свою веру. Подобные проповедники бывают очень убедительны.

– Он, кстати, по-каковски молится?

– Похоже на окситанский.

– Это что?

– Считается, что это мёртвый язык. На нём говорили на юге Франции в XII–XIV веках. «Светлый Отче, справедливый Бог добра, который никогда не ошибается, не лжет, не сомневается, не боится смерти. В мире чуждого – князя мира сего – дай нам познать то, что Ты знаешь и полюбить то, что Ты любишь, ибо мы не от мира сего и мир сей – не наш…»