Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания

Осенью 1908 года вместо Д. П. Коновалова кафедру неорганической химии в Университете занял Лев Александрович Чугаев[229], перешедший в Петербург из Москвы из Высшего технического училища. Кроме Университета, он стал читать в Технологическом институте, где Алексей Евграфович передал ему кафедру органической химии. Пригласить Л. А. Чугаева в Университет предложил Алексей Евграфович. Л. А. Чугаев занял квартиру Тищенко, а Тищенко переехали в квартиру Коноваловых; в комнатах, где жили девочки Коноваловы, поселился Л. М. Кучеров; в квартире Красуского — Евгений Владиславович Бирон. Лев Александрович приехал с семьей — с женой Александрой Александровной и сыном Александром лет пяти. У его матери был сын от первого брака — Владимир Николаевич Ипатьев — впоследствии академик (фото 44). Отец Льва Александровича сильно пил, и он так боялся этого порока, что никогда не пил никакого вина, на званых вечерах и обедах он чокался бокалом с нарзаном или лимонадом. Так же сильно он боялся всякой заразы, вся семья их мылась всегда кипяченой водой.

Лев Александрович всецело был занят своей наукой, в этой области он был оригинальным и талантливым исследователем. Что же касается повседневной жизни, то он ни шагу не мог ступить без совета жены, Александры Александровны. «Как Шура скажет, как она решит», — постоянно отвечал он на различные предложения и приглашения. Александре Александровне было тридцать пять лет, она живо всем интересовалась, быстро создала вокруг мужа широкий круг знакомых академиков, профессоров различных специальностей: у них бывали Николай Александрович Морозов — шлиссельбуржец[230], академик Владимир Андреевич Стеклов[231], профессор Николай Семенович Курнаков[232], академик Ипатьев и другие. Александра Александровна часто заходила к нам; узнав, что мы катаемся на лыжах, она тоже стала ездить с нами, ездил и Лев Александрович. Тогда не катались в свитерах, женщины не носили брюк, катались в пальто или коротких жакетах и куртках. Лев Александрович ездил в длинной шубе, съезжая с горы, он обязательно падал и потом не мог сам выкарабкаться из глубокого снега и звал на помощь Александру Александровну. Он беспомощно барахтался в снегу, пока она не помогала ему подняться.

Я уже говорила, что я была очень застенчива, что не мешало мне быть смешливой: когда я слышала, что кто-нибудь оговорился, я не могла удержаться от смеха. Один из первых раз, что Чугаевы поехали с нами на лыжах, я рассказывала Александре Александровне в вагоне о тех местах, где мы обычно катаемся, и упомянула между прочим что мы часто ездим в Юкки. Александра Александровна не расслышала и спросила «Эти Юрки далеко от станции?» Мне это показалось так смешно, что я не могла удержаться от смеха, а Александра Александровна обиделась. Она была очень высокого мнения о себе, требовала к себе внимательного отношения, следила за манерами и хорошим тоном, отцом ее был генерал Бунин. Как я убедилась впоследствии, она сама часто грешила против требований хорошего тона, бывала резка и любила где надо и не надо читать нотации.

В дни, когда бывали спектакли нашего абонемента, я, конечно, не ездила в Парголово. Спектакли начинались с сентября и бывали раз в месяц. Не помню, какую оперу давали 18 октября, помню только, что почему-то на этот спектакль пошел и отец, но, конечно, не к нам в ложу, а в партер. И в настоящее время нет хорошего прямого сообщения с театром им. Кирова, тем более его не было и тогда. Нужно было идти до Николаевского моста (мост лейтенанта Шмидта)[233], там можно было сесть на трамвай, но обыкновенно мы предпочитали идти пешком до самого театра. На этот раз мы вышли вместе с отцом и пошли пешком по набережной и потом через мост до самого театра. Отец никогда никуда не опаздывал, так что вышли мы заранее и не спеша отправились в театр. Идем мы по набережной, и вдруг отец заговорил о Марии Маркеловне и спросил меня, чтобы я сказала, если бы она навсегда поселилась с нами: «Ты, конечно, понимаешь, что я хочу сказать? Хотела бы ты этого или нет?» Я, конечно, поняла сразу, что он имел в виду. Мне уже самой не один раз приходило в голову, что он хочет жениться на Марии Маркеловне, но так прямо высказанное это желание поразило и взволновало меня. Я была очень горда и рада, что отец спрашивал о моем желании, о моем отношении к этому вопросу. Я так любила их обоих, так хотела, чтобы они были счастливы, что со всей искренностью ответила, что я этого хочу. «А как она, хочет этого?» — спросил Алексей Евграфович. На этот вопрос я не смогла дать ответ. Иногда мне казалось, что она замечает то необыкновенное внимание, с каким относится к ней отец. Бывая вечером на заседаниях в Технологическом институте, он раз или два этой осенью заходил к ней после заседания. Это он-то, который так редко ходил куда-нибудь в гости в семейные дома, а к дамам никогда не хаживал. Замечая такое к себе отношение, она не переставала бывать у нас, значит, ей это не было неприятно и нежелательно. С другой стороны, этой осенью она много грустила, мои ласковые письма часто служили ей утешением, может, она не считала, что отношение Алексея Евграфовича к ней настолько серьезно? Злые языки уже с лета обсуждали вопрос о нашей совместной жизни в Мариехамне и совместном путешествии. И то и другое было, конечно, возможно только благодаря моему присутствию, и в это время никаких разговоров между ними не возникало.