Избранные произведения. II том

Он взбежал на крыльцо книжного магазина и попытался взять себя в руки. Ни к чему пугать людей театральным появлением! В магазине оказалось неожиданно просторно для букинистической лавки. Прелестная девушка с длинными черными волосами работала за стойкой — наверное, собирала почтовые заказы. Она провела его к отделу ужасов — отдельному шкафу в дальнем углу. Невероятная удача! На верхней полке, рядом с томиками Толкина в суперобложках, стояла антология Лавкрафта.

— Похоже, вы нашли, что искали, — сказала девушка.

Джастин купил книгу и спросил, нельзя ли почитать ее где-нибудь в уголке. Девушка покачала головой:

— Мы открыты до шести.

Приглядевшись, Джастин понял, что она просто констатировала факт. Два бородатых тюфяка сидели в мягких креслах у журнального столика, уткнувшись в книги. Они напоминали усоногих рачков. Джастин устроился в обитом зеленым шифоном парикмахерском кресле у задней стены. Он старался сохранять внешнее спокойствие, хотя изнывал от нетерпения.

Повинуясь чутью, он начал листать поздние рассказы и не прогадал. Аллюзия на Федерал-Хилл привела его к рассказу «Скиталец тьмы». Джастин решил прочесть его внимательно, несмотря на возбуждение, чтобы ничего не пропустить. Если вкратце, сюжет заключался в том, что уроженец Среднего Запада, поселившийся в Ист-Сайде, случайно вступил в мысленную связь с враждебным пришельцем, изучая следы деятельности некой жуткой секты в заброшенной церкви на Атуэллс-авеню. Джастин уже читал этот рассказ, но очень давно, так что ничего не помнил. К тому же теперь он испытывал к нему отнюдь не академический интерес и реагировал на текст совершенно иначе.

Время от времени ему приходилось останавливаться и любоваться уютным светлым интерьером, чтобы помешать торопливому разуму прийти к преждевременным выводам. То, что главный герой боялся «некоего существа, обещавшего бесконечно преследовать его и следить за ним, никогда не принимая физического облика»[10], напомнило Джастину о незваных гостях, которые якобы наблюдали за ним во время вчерашнего дневного сна. Что же касается «некой святотатственной связи, коя, как ему чудилось, существовала между его сознанием и незримым монстром, таящимся в том храме», разве не могла она принять форму неутолимого голода и навязчивого возбуждения, которое и сейчас звало его в путь и явно шло вразрез с его желаниями?

Он продолжал продираться сквозь текст. Чем больше он старался, тем мрачнее становилась картина. Отчаяние жертвы оттого, что «богомерзкая связь с непостижимым исчадием зла укрепляется в часы сна», напомнило Джастину, какое чувство непринадлежности — и вот именно чуждости — он испытал сегодня утром; а когда герой позднее очнулся от отупляющего дурмана в церкви и вдохнул «невыносимо мерзкое зловоние, откуда на него ритмично накатывались могучие обжигающие волны», Джастин вспомнил, что в номере было нестерпимо жарко и воняло горелой плесенью, хотя печь ночью не топили. Он ощутил себя зажатым в тиски страниц и попытался выглянуть в узкое окно перед креслом, но оно было наполовину заставлено иностранными словарями и затянуто стальной решеткой от воров. К тому же из него открывался вызывающий клаустрофобию вид на соседнюю кирпичную стену. Джастин вновь углубился в книгу.