Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Простейшее «стоит» также не столь просто. Здесь игра извлечена не из одного слова, а из пары глаголов «стоять – идти», рассыпанных по всему тексту. Нужна она для того, чтобы уничтожить противоположность их значений (движение – отсутствие движения; важны только эти главнейшие признаки – поэтому в игре участвуют и такие глаголы, как сидеть, пробираться, выбегать, наступать). А это в свою очередь нужно для того, чтобы передать ход-стояние «большого времени» – времени природы и истории. Природа и история не разграничены, а слиты – еще одна принципиальная художественная установка. В это соединение входит и язык: этимология слова krievs в данном контексте выявляет присутствие «большого времени». Оно невообразимо, но язык дает возможность его помыслить, а художественный текст – даже ощутить.
Таков эффект всех этих вариаций и столкновений: рига стоит – стоит крест; латыш сидит – дым никуда не идет – латыш идет домой; корова идет – война идет; снег идет – идет двадцатое столетие – рига стоит; все ходят – старики сидят и т. д. Сравнение «война проходит, как прошла корова в темный лес» может показаться сомнительным, издержкой метода. Но в контексте оно прочно мотивировано предыдущим сравнением ночного леса, куда гонит корову «уходящий от немцев земгалиец»[547], – со сном; сновидение связано с тем, что уже случилось, произошло, – война ушла в прошлое и будет сниться. Снег, корова, война, революция – приравнены тем, что они идут и проходят, и тем, что они – всегда, как всегда стоит рига. Под тем же знаком происходящего всегда, от века стоят переклички прямого и метафорического значений: курить, гореть (пожар), прикурить огня – или такое звукосмысловое столкновение, как «уминает (девку) – умирает», с дальнейшим развитием этого мотива: «На почине… запел жеребенок» – а та, которую уминали, «вдруг надорвалась от детей и трудов».
Если можно так выразиться, текст экклезиастичен.
Приравненность природного и исторического позволяет развить метафорическое движение, связанное со смысловой сферой растительного, аграрного – и вообще сферой биологического роста. Оставляя в стороне вопрос о соответствующих мощных архетипах, отложившихся в языке и неизбежно воздействующих на художественное сознание, обратим внимание только на конкретные словесные ходы Тынянова. Воздух обрастает дымом, как шерстью, – старик порос мхом – развалины зарастают травой – «кажется рыжим овсом ворс… куртки». Отсюда и офицеры с цветущим ворсом на шинелях читаются в том же «аграрном» ключе: они произросли в природе-истории, пришло время их вызревания, как вместо парня и девки выросли адвокаты и их дамы. И после упоминания древесного рисунка указательного пальца фраза про людей, идущих за «невидимым плугом», доносит эстафету до метафорически портретного обобщения о крестьянской основе нации.
В концовке – «стоит… вдовья тишина». Это наталкивает на предположение, что текст заканчивается реминисценцией стихотворения Мандельштама «Золотистого меда струя из бутылки текла…», 5-й его строфы: «Ну а в комнате белой как прялка стоит тишина. / Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала» – и далее два стиха о Пенелопе. Тынянов восхищался этим стихотворением[548], и поэтическое сближение – до отождествления – древности с сегодняшним днем, с сиюминутным впечатлением могло служить ему образцом.
Если латышский фрагмент начинается с каламбура, то литовский – с пародии. Пародийно объединение Блока и Зощенко в качестве «пейзажистов» и, конечно, присоединение к ним «некоторых других», в число которых попадут и Пушкин, и Гоголь. Вторая усмешка достается «русскому пейзажу» как литературному клише – демонстрируется призрачность этого определения, так что пейзаж оказывается «не русским», – типично тыняновский ход, подчеркнутый еще «китайским» сравнением. «Подпоручик Киже» в журнальном тексте открывается подобным же образом (начальная главка впоследствии не перепечатывалась):
Знаменитый этнограф и писатель Владимир Даль любил русский язык так, как может его любить только вконец обруселый датчанин. Он не только собрал все русские слова в свой знаменитый словарь, но и выдумал много новых, которые казались ему наиболее русскими. Словарь его напоминает огромную коллекцию музыкальных инструментов, секрет игры на которых нынче уже неизвестен[549].
Игра с национальными признаками образует стык «перегонов». Есть и другие переклички (крест; Цезарь – Наполеон[550]), но в целом литовский написан иначе; в частности, другой глагольный строй, с неожиданным на фоне латышского фрагмента «ты» (второе лицо тут псевдоним первого). Однако разница умеряется единством эмоционального тона. Это, пожалуй, вообще излюбленная тыняновская тональность, заметно измененная чуть ли не единственный раз только на последних, предсмертных страницах «Пушкина». Здесь она ощущается сгущенно – вероятно потому, что повествователь не отделен от читателя массой исторического материала, а художественный статус «русского путешественника» всегда предполагал достаточно короткую, хотя бы и литературно насыщенную, дистанцию между ним и реальным автором.
547
В связи с этим эпизодом отметим близкие биографические обстоятельства: в 1915 или 1916 г. Тыняновы эвакуировались из Режицы в Нижний Новгород, откуда перебрались затем в Ярославль. «Война разрушила благосостояние семьи Тыняновых», – говорится в воспоминаниях Ю. Г. Оксмана (ПТЧ. С. 93). Он имел в виду эти переезды. Глава семьи был врачом, и на новых местах ему не удавалось наладить практику.
548
Каверин В. Письменный стол. М., 1985. С. 77.
549
Красная новь. 1928. № 1. С. 97.
550
Наполеон обнаруживается на ковенском вокзале. Возле Ковно (Каунаса) в конце 1812 г. шли бои с отступавшими за пределы Российской империи частями наполеоновской армии.