Запрет на безумие

Ролан стиснул зубы. Чем дольше следил за этой идиллией, тем сильнее на сердце разгорались странные, доселе незнакомые чувства – щемящей тоски и беспокойства. Собственные мысли пугали – мысли, неизвестно откуда явившиеся, и почему вдруг засевшие в сознании. Он боролся с острой потребностью оказаться на месте Александра: стоять, смотреть, злиться, возможно, негодовать, но понимать, что твое, родное, та, которую не упустишь и не отдашь. Только в качестве партнерши он видел совсем иную женщину.

Брину. Женщину, которая исчезла. Которая была, но растворилась в пространстве, оставив за собой лишь шлейф из очертаний своего силуэта и неоднозначных воспоминаний. Еще вечером изнывала в его объятиях, а на утро даже на звонки не отвечала; после того, что между ними было, после той свободы, которую он себе разрешил, она…пропала. И ее исчезновение Ролана убивало, уничтожало душу по крупицам: не спеша, с точностью да планомерно, будто разлагая медленнодействующим ядом.

И вот он, его величество страх, опутывающий разум удушающими сетями. Угнетение, мешающее думать, отключающее логику и полностью дезориентирующее. Ролан ничего не понимал: что, зачем, почему. Он знал лишь одно: Брины рядом нет, и ему было плохо. Ни это ли есть сумасшествие?

В ту ночь Ролан не спал, вспоминая, до мельчайших подробностей воссоздавая детали интимной близости: мягкость душистой кожи, кошачий блеск глаз, надрывные стоны, горячее дыхание. Как Брина прижималась к нему, желая вобрать в себя больше, и как отстранялась, в попытках глотнуть воздуха. Она была такой податливой.

Стоило себя отпустить, как Ролан ощутил такое единение, которого не испытывал никогда и ни с кем. Он осознал, отчетливо и ясно, как пробудилось второе «Я», как скрытый ferus поднял голову, что Ролан едва его усмирил, сумев кое-как устоять на ногах.

Произошедшее походило на взрыв, нет, землетрясение его устоев, порождавшее цунами – цунами чувств и ярчайших эмоций. С каждой волной опасность оказаться под стихией возрастала, но, несмотря на риск, оторваться от Брины не мог. Не хотел и не должен был, потому понимал, что полное поглощение неизбежно. Смещение пород произошло, Ролан по-другому воспринимал действительность, и теперь оставалось лишь ждать момента полного слияния со стихией. И Ролан ждал, он к нему стремился. А когда момент подошел, когда волна, знаменующая фееричный конец – конец его прошлой одинокой жизни, наконец-то, над Роланом возвысилась, намереваясь накрыть его с головой, Ролан получил удар, настолько мощный, настолько обескураживающий, который заставил посмотреть на Брину совершенно другими глазами.

Он был повергнут окончательно. Его поглотили чувств – теплоты, волнения, страсти и трепета, радости и страха потери. А перед глазами, эпизодами короткометражного фильма, проплывали картины будущего: его будущей жизни с той, которая находилась рядом с ним. Ролан прозревал, неторопливо, но осознавал, что она и есть то самое светлое, которое он не искал, но в глубине души хранил как прообраз желаемого. А теперь отыскав и идентифицировав «своим», просто терялся. Однако знал наверняка – не только в мечтах, но и в жизни Брина должна принадлежать ему. Только ему.