Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)

— В следующий раз напишу что-нибудь о чиновниках, — посмеиваясь, пообещал он. — Что-то совершенно реальное — в роде Бальзака.

— О чиновниках? — Жена улыбнулась. — Ты фантазируешь.

Ему и впрямь стали приходить в голову какие-то странные, пыльные люди; что-то говорили, обсуждали — не так, как тусклый тамбовский приказный, а со страстью, с интересом; один, тучный и мучнисто-белый, даже плакал однажды… Беспокойные проблески новых мыслей; намеки, влекущие и смелые, шевелились, мерцали в сознании: какой-то стучок, светлый и напористый, как неурочный стук дорогого гостя, долдонил в виски… Обычно это было на грани сна и пробужденья, перед рассветом.

— Встань… Записать, — шептал он себе и недовольно открывал глаза.

Рядом доверчиво дышала жена; в детской, в другом конце коридора, плакал баловной Левушка, слышалось тревожное шастанье няньки, ее сонное, укачивающее бормотанье.

— А, потом, — бормотал он. — Потом, — И снова задремывал.

Ему вдруг стало совестно, что он нигде не служит; захотелось куда-то ходить в определенные часы, сидеть меж занятых нужным делом людей, участвовать в их беседе.

"Все, что может делать рука твоя, делай по силам твоим", — вспомнилось ему. И мысль о том, что он может принести какую-то пользу отечеству, где почти все вершится худо, бестолково — т_а_к, — воодушевила его отроческим энтузиазмом.

Вяземский помог определиться в Межевую канцелярию, где служил когда-то под началом Богдана Андреича Гермеса.

— Да, мон шер: вы, как и я, подпадете под десницу вездесущего бога плутней и спекуляций, — ворчливо шутил постаревший князь. — Что делать? Торговое начало торжествует на всех поприщах. Журналы становятся подобьем лавок. Даже Полевой продался Булгарину и хвалит его "Выжигина"! Каково? Мой Полевой!

…Кремль был дороден, добродушно грозен. Колокольня Ивана Великого стройно сияла в небе, яркая под августовским солнцем, как зажженная свеча. Испитые, обтрепанные люди жались возле здания присутственных мест и оглядываясь на будочника с алебардой и в каске, увенчанной тусклым шаром, предлагали прохожему сочинить за шкалик любую бумагу. Загорелый нищий спал на Красном крыльце, подложив под затылок котомку и подобрав ноги в седых онучах.

Пространство между кремлевской стеной и сенатом, в нижнем этаже которого размещалась Межевая канцелярия со своими архивами, было плотно завалено дровами.

Он спросил у пожилого экспедитора:

— Не полагаете ли вы опасным такое содержание дров? Ведь ежели загорится пожар, все враз займется. Рухнут и стены сената, и свод.

Экспедитор предупредительно кивнул:

— Обязательно рухнут-с, только загорись.

— Но отчего же не перенесут дрова в другое место?

Чиновник задумчиво огладил желтые от курева усы и отвечал покорно:

— Так-с. Бог боронит — полвеку не загорается-с.

Директор канцелярии, старый обрусевший немец с голубым фарфоровым глазом, придающим костистому ступенчатому лику выраженье ласкового лукавства, отнесся к новому подчиненному уважительно и несколько растерянно. Не зная, чем занять вежливого, рано начавшего седеть дворянина, пользующегося репутацией известного российского сочинителя, он наконец счел почетным своим долгом оградить господина Баратынского от самомалейших обязанностей.