Осады и штурмы Северной войны 1700–1721 гг

Однако новая война начиналась по новым правилам: «По мызам немецким караулы стояше, сена и соломы взимати не даяше, ниже скота упряжных взяти, но в земли чуждей купити воем [воинам] велише…» [849]. Такое бездействие в отношении неприятельской земли, по мнению летописца, привело к поражению россиян под Нарвой, и лишь с началом активных боевых действий война вошла в «привычное» русло с поджогами и погромами. «Се же мы тому виновни быша, егда под Ругодивом стояще, шведов не побиваше, земля их не плениша и ниже пленников взимайте; но всегибельнаго времени ожидаше, дондеже грех ради наших, сами от шведов пленены быша и многия ругательства прияша; а еже бы землю их пленили и сердца их страшили, тогда бы и грады их страху предавали, к подданству приводили… Как же стали шведы российских вой побивати, тогда же стали и наши вой деревни их зажигати и кирки разоряти»[850].

Религиозное мировосприятие формировало устойчивый образ противника (шведов автор считал «врагами божьими, иконоборцами и прелютыми люторанцами», подробно перечисляя их «ереси»); с ним же было связано отрицательное отношение к повелению в армии не соблюдать пост. Помимо этого, летописец критически относился и к другим нововведениям, вроде отмены бердышей или введения багинетов…

Раскрытая летописцем мотивация ратных людей и их восприятие войны указывают на то, что тактика разорения была для них нормой. Без сомнения, такова была война, к которой московские люди привыкли за столетия противостояния на востоке, юге и западе. Со временем такой род действий начал устойчиво ассоциироваться с казаками, татарами и калмыками; сами петровские военачальники в переписке намекали на склонность этих воинов к грабежу и насилию в противопоставление регулярным войскам. Сложно сказать, насколько такое различие в поведении разных категорий военнослужащих имело место в первые годы войны. Современный исследователь казачества Петровских времен А. Г. Шкваров показывает, что на всем протяжении Северной войны казаки никогда не составляли заметной доли в действующих войсках русского царя, поэтому на них нельзя возложить ответственность за все дикие, по меркам современной морали, случаи; к тому же поддержание стереотипа об особой жестокости казаков в дальнейшем было выгодно военачальникам российских войск как средство устрашения[851]. Летописец 1700 года подтверждает эту гипотезу с другой стороны, демонстрируя, что мировоззрение московского дворянина и казака мало отличались, когда речь заходила о поведении на вражеской территории. Впрочем, от «социального среза» осадной войны пора возвращаться к атаке крепостей.