Любовь и Гниль. Сезон 1. Эпизоды 1 - 6 (ЛП)

Я по инерции качнулась на коленях и оказалась в тёплом кольце его рук. Он прислонился спиной к холодной металлической стене и обнял меня. Я прижалась щекой к твёрдым мускулам его груди и храбро обняла его за талию.

Дело в том, что пути назад не было. Объятия не означали произнесения нами клятв или даже близкого к чему-то такому простому, как хороший старомодный поцелуй, но это было заявление.

Мне следовало больше сдерживаться.

Но я не могла отрицать, что это было правильно.

Я прислушивалась к биению сердца Хендрикса, пока он успокаивающе гладил меня по спине. Его тело, твёрдое и мускулистое во всех местах, согревало мою кожу. Я положила руку на его вздымающийся живот и гладкую линию его бока. От него пахло грязью, потом и антибактериальным мылом, но под этим было что-то настолько уникальное и "хендриксовское", что всё вместе было головокружительным, опьяняющим и весьма заманчивым. Его желудок время от времени булькал от затянувшегося голода или работы над перевариванием ужина, его дыхание со свистом входило и выходило из тела, а сердце ритмично билось в груди. И всё, что я могла сделать, это улыбаться самой себе и наслаждаться всей его яркой, живой... жизнью.

Все остальные, казалось, расположились вокруг нас. Я слышала, как Хейли и Нельсон тихо болтают друг с другом, стараясь не смеяться слишком громко. Тайлер негромко разговаривала с Миллером, уверяя его, что с ними всё будет в порядке. Кинг и Харрисон обсуждали что-то связанное со спортом, что никогда не разрешится в мире, в котором мы теперь жили. А Вон держал Пейдж и рассказывал ей сказку на ночь, придумывая её на ходу.

Я удовлетворённо вздохнула, не обращая внимания на появившуюся влажность в глазах. Я чуть было не потеряла это... эту семью, частью которой я каким-то образом стала. Меня чуть не оторвали от всех этих созданий, которые стали так важны для меня, заставили меня любить их так неистово. Одна эта мысль была почти непостижима для меня.

И хотя я не могла избавиться от навязчивого страха перед Кейном, я знала, что он никогда не выполнит свою угрозу. Как бы он ни был полон решимости найти меня, если ему всё ещё не всё равно, хотя какой-то тайный инстинкт шептал, что это так, я всё так же была привержена остаться с этой семьёй, защитить её, как и он — найти меня. Он мог преследовать меня сколько угодно, но я не оставлю их и не позволю, чтобы с ними что-нибудь случилось.

Теперь они были для меня жизнью, а не только мгновениями бодрствования и ежедневными обязанностями. Нет, они были буквально жизнью, они представляли собой то единственное хорошее, что осталось в этом мёртвом мире. Они были яркими и полными жизненной силы и цвета. Они сияли добрым, чистым и прекрасным, и я никогда не отдам их.

— Мы ведь больше не будем бодаться, правда?

В груди Хендрикса гулко застучало сердце, и я поймала себя на том, что целую его грудь через рубашку, прежде чем смогла остановиться.

Я одурманила себя счастливыми мыслями и бабочками, которые вызывал Хендрикс в моём животе. Я ничего не могла с собой поделать. Он нуждался в поцелуе.

— Ты и я? — я рассмеялась, хотя его дыхание немного сбилось от моего жеста.

— Да.

— Я не уверена, что мы можем не спорить, по крайней мере, время от времени.

— Я о кратковременной потере друг друга, — он опустил голову так, что его губы коснулись моей макушки, его горячее и медленное дыхание запуталось в моих волосах. — Я больше не хочу ссориться из-за этого. Я не позволю этому случиться снова, так что нечего злиться на меня.

Я не могла сдержать весёлой улыбки: он был таким самоуверенным!

— Я верю тебе, — прошептала я со всей искренностью.

— Значит, ты простишь меня?

— Да, — мои глаза снова затуманились, и я крепче обняла его за талию. — А ты простишь меня?

— Да.

Он поцеловал меня в макушку и вздохнул, наслаждаясь совершенством нашего момента.

Всё снова было в порядке. И хотя я не думала, что кто-то из нас нуждается в прощении, и это была только наша взаимная тревога друг за друга, проявляющаяся в жарких спорах и возмутительном поведении, "Я прощаю тебя" было сказать намного легче, чем "Никогда больше не оставляй меня". Это было уж чересчур, слишком рано.