И солнце взойдет (СИ)

Он неожиданно замолчал и как-то странно посмотрел на дверь, за которой царила непривычная больничная суета. А Рене вдруг почувствовала, как резко навалился неестественный сон. Лекарства всегда действовали именно так — грубо, почти бессовестно вырывали из реальности. Но ей очень нужно было договорить.

— Вряд… вряд ли… он с-со зла, — невнятно пробормотала она и сползла вниз по подушке. Веки закрылись. Где-то совсем рядом раздался глухой скрежет табуретных ножек, который пытались сделать чуть тише, но голову Рене все равно на мгновение прострелило убийственной болью. Попробовав улыбнуться, она ощутила, как ленивый рот бессвязно пробормотал: — У т’бя… опять… миг-г-грень…

— Нет, — донесся словно издалека ласковый голос Тони. — Это уже твоя.

И прежде, чем влитые лекарства взяли под контроль больное сознание, Рене успела задать последний вопрос, который почему-то казался удивительно важным.

— Ты… остан-н-нешься… здесь?

— Oui… Mon petit rayon de soleil[63], — улетел в космическую круговерть далекий шепот, и что-то дотронулось до наливавшегося тяжелой ноющей болью рта.

Рене чувствовала бьющий в лицо ветер. Влажный, уже зимний, такой холодный и свежий, что его порывы легко пробирались даже под толстую куртку. От него слезились глаза и перехватывало дыхание, свистело в ушах и трепало выбившиеся из прически волосы. Здесь, в Монреале, сырость зимы ощущалась намного сильнее, чем в холодном Квебеке, где время от времени буйствовали снежные шторма. Большой город же просто не давал им разгуляться, но зато копил в себе тепло зданий и подземных тоннелей, которые растапливали лед даже на покрытых булыжниками улицах. Вот и сейчас темная, как сама наступавшая ночь, дорога искрила желтыми слепящими пятнами фонарей. Они вспыхивали огненной вереницей даже под плотно зажмуренными веками, и Рене считала их, словно пролетавшие вместе с ними секунды. Один, два… двенадцать. Однако на двадцать первом она услышала голос:

— Открой глаза. Посмотри!

Ей безумно этого не хотелось. Отчаянно и почти до ужаса, из-за которого на холодном металле свело замерзшие пальцы. Рене было страшно. Но подобно едва ли не каждой влюбленной девчонке, она отчаянно хотела скрыть свою слабость. Ведь, когда ты без ума от кого-то, то даже переплыть океан кажется сущей безделицей. Все ради вашего общего смеха, его одобрительных взглядов, разделенных на двоих общих воспоминаний, которые можно лелеять потом в темноте бессонного одиночества. А оно обязательно будет, потому что влюбленность должна быть такой — безвозмездной. Приносить радость за счет счастья другого. Это потом, когда фитиль внутри догорит, появятся иные чувства. Да, у каждого длина нити разная, и до конца доходят все, но только там станет ясно — потухнет все или взорвется. А может, загорится ровным огнем, когда натолкнется на такую же душевную щедрость? Рене не знала. Не представляла, насколько хватит ее собственных чувств, но прямо сейчас готова была отдать все на свете за бледную улыбку, за день без мигрени, за интересные случаи, виртуозные операции, закрытое на замок кладбище. А потому она досчитала до трех, распахнула глаза и задохнулась от ощущения скорости.

Энтони был прав, это стоило видеть. Как в фантастическом фильме, неоновые огни образовали коридор и открыли портал в нечто неизведанное. Желтый свет фонарей смазывался по бокам в одну яркую линию, отчего Рене казалось, что они мчат в тоннеле огня. Она чувствовала, как отдается вибрация железного сердца в ладони, слышала радостный гул, видела разматывающееся из клубка полотно черной дороги. Блестящей. Гладкой. Пожалуй, даже излишне глянцевой. Как сахарная глазурь, над которой они летели, будто в старой квебекской легенде о путешествии на каноэ[64]. И глядя на мечущиеся по земле блики, Рене знала, что им надо остановиться, — даже ей зеркальность асфальта казалась неправильной — но оборвать льющийся из-за спины восторг было бы слишком жестоко. Так что она не смогла, а вернее, не захотела, положившись на везение Энтони и собственную удачу. Ведь жива до сих пор, верно? А потом сквозь свистевший в ушах ветер Рене уловила молчаливую просьбу. И обернулась, потому что Энтони Ланг тоже хотел подарить ей немного безвозмездного счастья. Так, как умел.

А дальше мир завертелся. Перед глазами замелькали картинки, где бликующий светом шлем менялся на приближавшийся мокрый асфальт. Удивительно, но Рене очень отчетливо помнила два, казалось, не связанных факта: как выскользнула из пальцев Энтони зимняя куртка, и как он сам покатился по земле. Почему-то именно это напугало больше всего. Не боль в руках, не распоротое о дорожные камни лицо и не взвывшие от удара кости, а черное тело, что безвольно кувыркалось в такую же черную темноту. Один увиденный миг, но перед Рене он пронесся кадр за кадром с такой ошеломляющей четкостью, что сердце почти взорвалось от вновь охватившего страха. Она летела в свою пустоту, а в голове была только одна мысль — Энтони!

Изображение перед глазами неожиданно скомкалось, а потом заиграло сначала. Оно закружило вокруг исчезавшей в уличном мраке фигуры, пока Рене тянулась, звала, даже орала, но раз за разом оказывалась все дальше от мотоцикла. А потом воспоминания вовсе потеряли реалистичность. Перед глазами в снопе искр закружилось заднее колесо, куда наматывалась нитка дороги. Оно стремительно пожирало в себя полосы белой разметки и готовилось раздавить каждого, кто окажется с ним поблизости, так что Рене ползла. Тащилась куда-то прочь и пыталась утянуть за собой невесть как очутившееся рядом тяжелое тело. А когда силы закончились, она уткнулась в холодную кожу знакомой куртки, отчего в мире оставался лишь ровный ритм чужого сердцебиения и… мята.