Расставание в голубом. Глаза с желтизной. Оранжевый для савана

— Вы спрашивали насчет прислуги. Я вижу, у нее приходящая горничная. Мы наводим справки, чтобы знать, кто имеет право заходить в дом. Вас это интересует, мистер Макги?

— Очень. Есть еще одно место, которое я должен осмотреть, просто потому, что пообещал, но мне кажется, я остановлюсь на 5Б.

— Тогда вам лучше поспешить. У нас даже в это время года квартиры долго не пустуют.

— А на сколько времени можно ее оставить за собой, если я не буду забирать свои пятьдесят долларов?

— Давайте посмотрим… раз у нас сегодня вторник, то до субботы, до полудня? Тогда, если вы ее снимете, деньги будут зачтены в квартплату. Вам нужно будет доплатить… еще двести восемьдесят четыре доллара семьдесят пять центов, считая налог, и еще сорок долларов в залог за сантехнику. Мы ставим ее на обслуживание на ваше имя. Но с телефоном будете разбираться сами.

— А вы мне не подскажете, как зовут горничную?

— Разумеется. Я запишу ее имя и адрес на обороте вашей квитанции.

Я завел мотор и включил кондиционеры на полную мощность, так что две воздушные струи ударили в лицо, и, перед тем как уехать, прочел имя горничной. Миссис Корин Волкер, 7930 по Пятидесятой улице, Арлентаун, 881-6810. Потом сунул листок в бумажник, отъехал и из магазинчика на углу попытался набрать ее номер.

— Корин вернется шестичасовым автобусом, она сегодня работает.

Всю вторую половину дня я провел чередуя бары и коктейль-холлы. О том, что они собой представляют, можно было догадаться по названиям на вывесках, но до конца быть уверенным нельзя. Нужно войти. Выпивку можно и не заказывать. По крайней мере в тех, где все ясно с первого взгляда. Достаточно поискать какое-нибудь вымышленное имя в телефонной книге, и можно уходить. Меня совершенно не интересовали простонародные забегаловки с доносящимися от соседей запахами и огромными табличками об отпуске в кредит, добродушным дядькой-буфетчиком и общей беседой, в которой принимают участие все, кто сидит в баре, и, как правило, парой толстых женщин по имени Мирт, Сейд или Пирл, грузно опирающихся на край табурета, потягивающих свое сцеженное пиво и трясущихся от хохота.

К половине шестого я нашел четыре вполне подходящих. Они все были примерно в трех километрах от Кав-Лейн: «В пять часов у Лолли», «У камелька», «Добавка» и «У Раймона».

У них было нечто общее. Мягкий полумрак, чистые бокалы, завернутые в салфетку бутылки, форменные куртки барменов, ковры, отсутствие телевизора, интимные и темные уголочки, запах выгодной и профессиональной работы. И была в них еще одна черта, которую я искал. То, что чувствуешь затылком. Ощущение принадлежности к какой-то высшей категории. Я выпил во всех четырех. «Плимутский джин» со льдом. В «Лолли» и «У камелька» порции были поменьше, а цены — повыше. В «Раймоне» немного лучше. В «Добавке» джин стоил всего доллар. И наливали его от души в небольшой бокал без ножки, с толстым дном, причем, по моим оценкам, не менее семидесяти граммов. Поданный в коричневой мисочке сыр был острым и вкусным. В уголках, склонившись друг к другу, сидели парочки, которых обслуживали официантки в облегающих белых платьях и белых босоножках на высоких каблуках. Стройная девушка с темным загаром и белыми как снег кудряшками, в вечернем платье, где лишь два слоя тонкой сеточки прикрывали грудь, такую же коричневую, как и руки, тыкала пальчиками в маленькое позолоченное пианино, приподнятое на помост под розовым пятном света позади бара, шевеля губами в такт музыке. Двое румяных мужчин в строгих, делового покроя костюмах оживленно спорили о поставках продуктов какой-то шведской корпорации. У ближайшего ко мне бармена была мордашка молодого и хорошо откормленного хорька. Я оставил ему лишний доллар за один-единственный бокал, чтобы мой образ надолго запечатлелся в его памяти. Это был бар при хорошем мотеле. Я прошел туда и, как бы между делом, поболтал с регистратором, выглядевшим достаточно солидно.