Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

В 2009 году в интервью по поводу выхода своего трехтомника Шаров связал мысль о множественности истин с отсутствием традиционных диалогов в своих романах. Диалог предполагает наличие общего контекста, общего мира, внутри которого могут быть услышаны и приняты всерьез различные индивидуальные точки зрения. Но на фоне разрушения Вавилонской башни, этого (по мнению Шарова) акта милости Божией, следовало бы иначе взглянуть на затверженные нами банальности по поводу диалога. Возможно, диалог – более редкое явление, чем мы думаем. Некоторые люди обладают врожденной терпимостью и восприимчивостью. Но истовые верующие, которые вдохновляют и сплачивают целые миры, часто не наделены этими достоинствами. «Есть разные типы сознания – диалогическое и монологическое, – замечает Шаров своему собеседнику, Николаю Кириллову, в 2009 году. – Мои герои беседуют монологами. Мир представляется мне столкновением большого количества разных правд. У всех есть свои основания и резоны. Столкновение этих монологичных правд и есть моя сфера. Я не пишу одну правду, мне это неинтересно»67. Можно с уверенностью сказать, что «одна правда» была тем идеалом, который больше всего интересовал зрелого Толстого.

Шаров это отчетливо понял и полагал это частью того «насилия над человеческой природой», которое совершалось в толстовстве. Самый прямой путь здесь – возведение простоты в идеал. В «Воскрешении Лазаря» ближе к концу романа Халюпин говорит: «Толстой был идеалистом до мозга костей, хотел и верил, что можно сделать, чтобы в мире ничего, кроме добра, не было, но каждый раз, когда он пытался следовать своей вере, получалось или шутовство, или, как и у других – частью хорошее, а частью плохое, частью праведное, а частью – грешное» (ВЛ 246). Упрощение жизни до набора наставлений приводит или к «шутовству», или к тому, что Толстой выносил очень плохо, – к этическим гибридам, к жизни как серии единичных моральных решений, каждое из которых обосновывается на своем языке.

В нашем эссе, сводящем вместе Толстого и Шарова, все еще не прозвучал вопрос о том, чтó эти два романиста, увлеченные системами верований, духовными искателями и библейскими текстами, думали о том, возможен ли Бог. Это чересчур сложная и важная тема, чтобы раскрыть ее здесь мимоходом. У нас есть все основания предполагать, что мотивы эсхатологии и религиозных скитаний не были для Шарова только лишь повествовательными приемами, необходимыми для оформления политических суждений. Но каким именно значением обладали они для него лично? Он не учил и не проповедовал, и все, что мы знаем о религиозных воззрениях Шарова, дано опосредованно. Толстой сделался (с важными оговорками) радикальным христианином-гностиком; путь его личности всесторонне изучен. Шаров, относившийся с куда большим почтением, чем Толстой, как к Ветхому, так и к Новому Заветам, представлял собой продукт совершенно другой эпохи; хотя и в беспокойных метафизических ландшафтах Толстого ориентировался он прекрасно. В воспоминаниях 2019 года Борис Белкин на интересующую нас тему сообщает: