С привкусом кофе (СИ)

Сверлю взглядом дверь, пытаясь заставить Тоффи замолчать, но тот начинает гавкать и скулить, просясь обратно.

— Пойдём, дружище, — слышу я тихий шёпот, а затем звуки прекращаются, будто я оказываюсь погружённой в вакуум.

Я прикрываю глаза и пропитываюсь злостью и мигренью, позволяя себе прочувствовать негативные эмоции сполна, не прячась от них и не скрывая. В тишине комнате я разрешаю себе быть раздражённой и гневной, отпустив наигранный позитив, необходимый для жизни.

***

Всё время, вплоть до вечера, я лежу на боку, разглядывая стену перед собой. Она ровная и белая, поэтому найти на ней изъяны становится навязчивой идеей на ближайшие часы. Укутавшись в одеяло, с прищуром рассматриваю краску, шаря взглядом то вверх-вниз, то влево-вправо. Идеальный слой краски тоже выводит из себя, поэтому в какой-то момент я решаю самостоятельно испортить чересчур правильное покрытие, вскочив с кровати и отбросив кокон, однако тут же опускаюсь обратно и переворачиваюсь. Другая стена не является такой же отрадой для глаз перфекциониста, и это дарит удовлетворение моим внутренним демонам. С садистским удовольствием рассматриваю трещину, идущую от окна и рассеивающуюся на мелкую паутинку вдоль небольшого пространства. Чуть ниже, у самого пола, замечаю пятнышко, свидетельствующее о том, что маляр промахнулся, забыв покрыть участок вторым слоем. На фоне общей картины этот недостаток теряется, становясь практически незаметным, но если приглядеться, то видно различие оттенков.

Я перевожу взгляд на окно, расположенное под самым потолком. Крупные хлопья снега кружатся и оседают на землю, покрывая её белоснежным ворсом. Снег искрится, отражая редкие солнечные лучи и бросая блики на пол спальни у изножья кровати. От яркости болят глаза, поэтому поспешно перевожу взор на потолок. Встроенные лампы выключены и напоминают мутное стекло. Они в упорядоченном виде расположены на расстоянии друг от друга так, чтобы при включении комната оказалась вся залита светом.

Я прикрываю глаза и некоторое время просто слушаю собственное дыхание, нарушающее всеобъемлющую тишину. Оно кажется мне поверхностным и неровным, поэтому кладу руку на грудь и наблюдаю за тем, как кисть под напором грудной клетки вздымается. Этот естественный процесс кажется чем-то завораживающим, и я невольно задумываюсь о том, сколько вещей происходит каждый день и мы не замечаем их, принимая как должное. Деревья вырабатывают кислород, чтобы моя грудь вот так поднималась и опускалась, разгоняя кислород в крови и запуская тысячи жизнеобеспечивающих процессов. Но разве я помню об этом, когда иду по улице, рассматривая пушистые кроны деревьев или вдыхая аромат цветов? В эту секунду для меня существует лишь сладкий запах, но не то, какие функции выполняют цветок и его завлекающий аромат. Разве я думаю о том, что прямо в это мгновение где-то грудная клетка другого, совершенно другого человека, прекращает вздыматься, не пропуская воздух внутрь, чтобы продлить его жизнь? Конечно, нет. Потому что, если думать об этом постоянно, можно тронуться умом. Люди настолько эгоистичны, что не позволяют чужому несчастью проникнуть в их жизни. Мы любим врать не только окружающим, но и самим себе, чтобы не задумываться об отсутствующем пульсе мертвеца или сорванном цветке, источающим свой последний аромат. Наверное, так легче жить.

Я снова переворачиваюсь на другой бок и чувствую себя намного лучше, чем пару часов назад. Крепкая рука словно отпускает горло, позволяя дышать полной грудью, сознание проясняется, и взгляд становится более сконцентрированным. От укутавшего меня одеяла исходит навязчивое тепло — откладываю его в сторону и присаживаюсь на кровати. Головная боль отступила, и её место заняли облегчение и лёгкий голод.

Я причёсываю спутавшиеся волосы и собираю их в хвост, затем снимаю футболку и надеваю кофту, штаны и носки. Взглянув в зеркало, замечаю, что выгляжу свежее, чем в последние несколько дней, и больше не похожу на измотанного жизнью несчастного.

Приоткрыв дверь, прислушиваюсь к звукам наверху, но в барабанных перепонках оседает тишина, поэтому быстро поднимаюсь по лестнице и толкаю закрытую дверь, которая и создавала своеобразный вакуум.

На кухне никого нет, но на барной стойке по-прежнему стоит недопитый чай, поэтому я выливаю его в раковину и мою кружку, пытаясь тем самым немного отойти от внезапно нахлынувших негативных эмоций. После нескольких часов самобичевания и разглядывания стен состояние улучшилось, и сейчас я понимаю, что мне необходимо возобновить курс лекарств. Эта мысль прочно закрепляется в коре головного мозга, и я делаю пометку: нужно поискать рецепт.

Справившись с посудой, я протираю стол от крошек и тончайшего слоя пыли. На улице уже стемнело: время перевалило за шесть вечера. Мысленно составляю дальнейший план действий, не давая мозгу расслабиться. Во-первых, нужно отыскать Криса и узнать, что он думает насчёт моих внезапных вспышек. Во-вторых, необходимо наконец написать Эмили и оповестить её о том, что я в относительном порядке. В-третьих, я должна позвонить отцу и спросить насчёт рецепта.

Я киваю, ещё раз обдумав каждое действие, и отправляюсь на поиски Криса. Гостиная оказывается пустой, что, впрочем, ожидаемо, но я замечаю скомканный на диване плед и сдвинутую подушку. Быстро навожу порядок и следую к спальне Шистада. Там, к моему удивлению, тоже никого нет. Небольшой бардак, сопровождаемый разбросанными вещами и не заправленной им кроватью, свидетельствует о том, что парень всё же был здесь. Дверь в ванную приоткрыта, но я, с надеждой заглянув внутрь, никого не нахожу. Несколько секунд просто думаю, идти ли на третий этаж, но тут же осознаю, что Тоффи тоже нет, и делаю вывод, что они вышли на прогулку. Успокоенная этой мыслью, иду обратно на кухню и решаю заняться приготовлением ужина, так как живот опасно урчит, напоминая о необходимости регулярно питаться.