Врата Лилит (Проклятие Художника) [СИ]

— Не делай ничего, леж-ж-ж-ж-ж-ж-жи, как леж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-жишь, не подавай виду, что ты прос-с-с-с-с-с-с-снулся… — раздался тоненький писклявый голосочек у самого уха. Ганин с трудом приоткрыл глаза. Он лежал в полутемной комнате, а прямо над ним плясал в воздухе маленький комарик. Ганин с трудом кивнул головой. Внезапно до его слуха донёсся звериный храп. Ганин с трудом повернул голову на звук и увидел, что рядом с ним на кровати лежит здоровенная песочно-желтая львица и, свернувшись клубком, прямо как домашняя кошка, крепко спит. Впрочем, её уши, как и у всякой кошки, были настороже и время от времени шевелились даже во сне. Услышав звук движения головы Ганина, она тут же открыла глаза, и в них вспыхнули яркие песочно-желтые огоньки, но Ганин уже успел закрыть глаза и львица опять заснула. Где-то в коридоре слышались тяжелые шаги и клацанье когтей другого крупного животного — Ганин вспомнил, что у львицы был брат.

Прошло несколько минут, и комарик запищал у уха снова.

— Не пугайс-с-с-с-с-ся. Что бы ни произошло, не подавай виду, что ты что-то видишь или слышишь, леж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-жи, как мертвец, ты меня понял?

Ганин молча кивнул головой, опять приоткрывая глаза. Комарик ещё немного покружил и попищал, а потом куда-то пропал.

Через некоторое время Ганин ощутил, как что-то скользкое и холодное упало на его обнаженную грудь. Он внимательно присмотрелся и увидел длинную черную кобру. Ганин с трудом подавил в себе чувство отвращения и омерзения, в то время как змея медленно обвивала его тело своим прохладным и склизким хвостом. Наконец, он увидел её маленькую мордочку с черными блестящими глазками-бусинками над собой, широкий черный с серебром капюшон. Кобра тихо зашипела, обнажила свои длинные белые ядовитые зубы и, не успел Ганин испугаться, стремительно вонзила их в шею, прямо в сонную артерию. Ганин с трудом, памятуя предупреждение, подавил вскрик, но больно не было — настолько шея онемела от холода, точь-в-точь как десны после анестезии в кабинете зубного врача. Чуть только кобра отняла свою пасть, как он почувствовал, как яд медленно, но верно распространяется по всему телу. Постепенно вместо леденящего холода, который он ощущал повсюду — вовне и внутри —, в груди его начинало расти ощущение какой-то легкости и свободы. Ему показалось, что теперь он сможет не просто бегать и прыгать, как молодой козленок, но даже и летать, как птица. Сковывающий ледяной панцирь окончательно разжал свои мертвящие объятия, Ганин взмахнул руками и — сам того не ожидая, оказался аккурат под потолком комнаты! Большого труда стоило ему подавить в себе желание рассмеяться от всей души! Он стал с наслаждением махать руками, наматывая круги вокруг люстры, как мотылек. После двух суток тяжести, боли, несвободы это было непередаваемое блаженство! Однако чувство эйфории сразу же прошло, стоило только ему взглянуть вниз и увидеть там самого себя, точнее, свое тело: бледное, с синими губами, черными впадинами вместо глаз, восковым лицом, окостеневшими пожелтевшими кистями рук… Это было не его тело. Это был труп.