Врата в рай [Exit to Eden]

Забудь о дешевых шлюхах в черных корсетах и сапогах на шпильках («Ты плохой мальчик? Ты хочешь, чтобы тебя хорошенько выпороли?») или о бандюганах с детскими личиками и грубыми голосами. Это будет эксклюзивный садомазохистский тур, в котором ты получишь все по максимуму.

А сначала вполне обычный разговор в огромной комнате с темными панелями, крошечные лампочки не ярче свечей, освещающие картины и гобелены на стене. Восточные ширмы, темно-красные с золотом тканые шторы. Полированные двери с зеркалами вместо стекол и большое удобное кожаное вольтеровское кресло, мои ноги на пуфе и неясная фигура мужчины за письменным столом.

Мартин, мой будущий любовник, мой наставник, мой лечащий врач, мой проводник по своей святая святых. Высокий, темноволосый, с молодым голосом, но уже с сединой на висках — типичный пятидесятилетний университетский профессор у себя дома. И одет соответственно: коричневый джемпер с вырезом, воротник рубашки расстегнут. А еще блестящие пытливые глаза. Глаза, всегда распахнутые навстречу чудесам. На волосатой руке поблескивают старомодные золотые часы.

— Тебе не мешает запах трубочного табака?

— Наоборот, мне нравится.

«Балканское собрание», прекрасный сорт.

Я нервничал, сидя на стуле, и обшаривал глазами стены: старинные пейзажи, покрытые кракелюрами, крошечные эмалевые статуэтки на комоде красного дерева. Другой мир. Охапка темно-красных цветов в оловянной вазе рядом с мраморными часами.

Бархатный ковер сливового цвета, какой можно увидеть только на мраморных лестницах очень старых отелей. Звуки, доносящиеся откуда-то сверху. Скрип половиц приглушенная музыка.

— А теперь, Эллиот, я хочу, чтобы ты со мной поговорил, — сказал он властно, словно все, что происходило сейчас в комнате, не было отрепетировано заранее. — Хочу, чтобы ты расслабился и вспомнил о всех своих фантазиях, которые тебя одолевали. Тебе нет нужды быть красноречивым. Мы сами умеем быть красноречивыми. В этом нам нет равных.

Он откинулся в кресле в густом облаке табачного дыма: глаза устремлены в потолок, брови, слегка тронутые сединой, нахмурены.

— А если тебе трудно описать мне свои фантазии, то, пожалуйста, можешь изложить все письменно. Я могу оставить тебя наедине с бумагой и карандашом. К твоим услугам даже пишущая машинка.

— Но я думал, что вы воплощаете в жизнь определенные вещи, что именно окружение, если можно так сказать, мир…

— Так оно и есть, Эллиот. Можешь не волноваться. Все под контролем. Под полным контролем. Как только ты войдешь в эту дверь. У нас тысяча идей, тысяча проверенных способов, как надо делать. Но сначала нам необходимо побеседовать. Поговорить о тебе, о силе твоего воображения. С этого и следует начинать. Как насчет сигареты, Эллиот?

Я ужасно нервничал, так как понял, что отступать некуда, колесо судьбы уже завертелось. Я чувствовал, что, как только подойду к двери, тотчас же сдамся: «Да, я виноват. Накажите меня».