Клей из потрошичек (СИ)
- Автор: Печень Никита Геннадьевич Матанга
- Год: 2022
- Язык: русский
- Жанр: Социально-философская фантастика
Электронная книга - «Клей из потрошичек (СИ)». Краткое содержание книги:
Глава 1
Рецепт клея Артёмка углядел в записках учёного допушкинской эпохи — лупоглазого Ивана Лепёхина: «Иные говорятъ, что клей вывариваютъ изъ бѣлужьихъ перьевъ, хвоста, кожи и потроха…» Но вот незадача — не было в водах деревенских ни осетровых белуг, ни акульих белух. Полез мальчик в другие рукописи и отбирал их по мордам авторским. Вскоре нашёл одну на фронтисписе подходящую — умную, жирную, явно толк в жратве знающую. Фаддеем Булгариным морду звали. И ведь не прогадал Артёмка, тут же взглядом слово заветное уцепил: «…похлебку молочную с перловою крупою и курицей, взвар с говядиной и изюмом, папорок лебедин под шафранным взваром, рябь, окрашенный под лимоны, потрох гусиный…» Значит, и гусиный подойдёт, иначе зачем кишочки Фаддею потрохами называть? Фаддей же классик, а классики не буки, да и, вроде, не враки. Хотя, может, Фаддей бука: вон сколько всего сожрал! Но не узнаешь ведь, пока не проверишь. Как там этот клей мастерить?
Лепёхин Иван лупоглазый в записках своих точного рецепт не указал. Ублюдище. Артёмке пришлось доставать смартфон и у иконы Сергия Радонежского, помощника ищущих мудрости, интернет ловить. Поймал быстро — всё-таки Пресвятой Сергий Радонежский напомогал! Рецепт собирал по частям с сайтов разных, рекламой соды, Пугачёвой и вагин захламлённых. Оказалось, в коже, костях, чешуйках и потрохах коллагена таинственная имеется. При варке простой она желируется до холодца, а при варке хитрой клеем становится. А для того, грится, надо выброс потрошичный промыть, в молочке известковом (Артёмка был уверен, что коровье не хуже) потомить, из молочка, почти как в сказке с Иваном Дураком, в чан с кислотой соляной аль серной закинуть. И потом уже промытое в кипятке варить. Выварень собрать, в меру подсушить и использовать. Цветом клей должен быть как говно здорового мужика и запаха соответствующего, то есть слабого, почти не волнующего.
Насвистывая, Артёмка вышел из избы, пошёл через сарай, птичник, скотник, дровяник к туалетной комнате. Не закрывая дверь, спустил штаны, помочился. Лизнул фаланги пальцев, которыми держал. Солёные. На ходу застёгиваясь, пошёл на улицу. Гуся выбрал самого жирного, с потрошичками явно самыми длинными, погнал от стада за ворота, размахивая металлической герлыгой. Напевая что-то весёлое, завёл в сарай и дальше — через птичник, скотник с навесом, дровяник — на огороженный забором задний двор. Схватил за лапы, поднял, ударил по морде крюком герлыги быстро, привычно, словно снова стянул штаны. Морда завопила высоко и почти без хрипоты. Ударил ещё. Тело в руках обмякло. Кинул на землю, перевязал лапы, поднёс к чербаку с воткнутым в него топором. Передумал. Подвесил на жердь, облепленную ржавым багрянцем. Гусь в полудрёме задёргался, открыл глаза. Артёмка быстро подпнул покарябанный таз, поднял ножницы для ткани — наточенные, огромные, давно используемые не по назначению. И воткнул их в приоткрытую пасть. Тельце задрожало, клюв обхватил погружённые внутрь, почти до шарнира, лезвия, которые уже пропороли сонную артерию, резанули яремную вену и, на секунду выйдя из пасти, тут же с рывком пробили мозг. Крылья забились, шипящий визг вырвался из изрезанной глотки. Сквозь конвульсии пришло спокойствие — ножницы прорезали мозжечок. Густая кровь лениво вытекала в таз. Артёмка лизнул фаланги пальцев. Солёные.
Как перестало течь, снял гуся и тут же разделал. Занюхнул срамную дырку, пахнущую деревенской травкой и говнецом, резанул от неё до передних косточек грудины. Развёл получившиеся губки, кровавой рукой отёр нос, хохотнул. Вынул заветные потрошички, а остальные внутренности разорвал и разбросал по двору — забавы ради и чтобы курочки со свинками потрямкали.
В избу побежал как за бабой, ухмылясь, похрюкивая. У красного угла, ощутив на себе взгляд византийских глаз Сергия Радонежского, посмирнел, поклонился, приподняв руки с потрошичками, словно дар. На кухню пошёл с божественным апломбом. Бросил потрошички на стол, достал кастрюли, вместо известнякового молока взял коровье и на всяк вытащил козье, вместо соляной кислоты развёл литр воды с лимонным соком — кислючим-кислючим, домашним как-никак. Всё расставил, зажёг газ и приступил к варке.
Смердело свежевыблеванной рвотой. Котяре, однако, пришлось по нраву — одноглазый ветеран уличных драк тёрся об ноги, мурчал. Артёмка не гладил его, стоял напряжённый, обиженный, глядя в получившуюся смесь. Выварень по цвету не говно, а красная глина, какую мамка часто на лицо мажет. Жидкий, с кусками побледневшей требухи. Не клей, а хуёвина какая-то. Хуёвина подостыла у открытого окна, на смердящий пар прилетели мухи, осы и бабочки. Плотнее не стала. Клеить тоже не начала — даже разделочную доску к вязаной салфетке не присобачила.
— Блядище!
Артёмка умылся у рукомойника, топая и ворча, пошёл в комнату к книгам. Страницу с мордой Фаддея Булгарина вырвал, обтёр ею волосатые яйца, смял и отшвырнул.
— Тупорылие жирное, не классик!
Понял Артёмка, что классики — люди, а некоторые даже нелюди, потому принялся искать потрошички в текстах сразу нескольких на случай, если один будет пиздаболом. Результат поисков был шокирующим, ведь оказалось, что есть потрошички у всех — от кота до человека. При том человечьи наиболее сакральны, наиболее волшебны и пугающи. Чего только стоит бред дремотный видавшего виды полковника Карпова: «С 23 на 24 декабря видел я сон, что какая то особа разрезала меня на двое, туловище отделила от ног, туловище, потом вложила по прежнему во внутрь все потроха, высекла ременным кнутом, опять приставивши части тела на свое место, ― оне приросли ― надела на меня длинный белый халат, я встал и пошел, с тем проснулся, быв в большом страхе». Прочитав то, и сам Артёмка был в большом страхе, ведь понял… даже нет, догадался. Нет! Предположил, что потрошички есть у всех, но только человечьи есть самые-самые.
Чтобы подтвердить домыслы либо опровергнуть, Артёмка стремительно двинулся на кухню, по пути кланяясь Пресвятому Сергию, помощничку, спасителю всеблагому. Замер у измазанного в недоклее стола. Котяра тут же метнулся к ногам хозяина, завился, тыкаясь мордой без глаза. Замурчал-замурлыкал, хвост поднял трубой, обнажив лысый зад. Артёмка приласкал котяру и, так как нравился тот ему, убил быстро — свернул шею. За шею же и поднял вшивую тушку, колбаской растянул на столе. Насвистывая, достал нож и принялся разделывать. Потрошички вытащил, а всё остальное, в тело запихав, кинул в печку, ибо, как известно в народе, коты к еде непригодны, ведь горькие, сухие и мочой воняют. Собаки вот вкусные, их хоть целиком съедай, а котов только сжигать или на шубку. Душнота горящей шерсти тут же воцарилась над смрадом гусиного клея. Но вскоре клей кошачий взял вверх. Жидкий-жидкий и, когда подсох, чуть зеленеющий. Одну салфетку к другой даже приделать не смог, заскользили обе. Хуёвина блядская! Не клей, а смазка, чтобы баб ебать! Артёмка выплеснул выварень из окна на куст белой розы.