Конец Ольской тропы [Главы из книги очерков о Колыме]

Старый Панк из рода оленных эвенков покинул аласу[1] и гнал оленей к склонам хребта Тас-Кыстабай, где Кулу и Аях-Урях, сливаясь, образуют реку Колыму.

Караван занял всю долину и издали был похож на передвигающийся забор, обрамленный ветвистыми оленьими рогами.

Панк важно восседал на переднем олене. Он дремал в седле — на двух продолговатых подушках, привязанных к лопаткам животного. Стремян эвенки не знали. Панк сидел на подушках, подобрав под себя ноги, и лишь изредка, на крутых спусках и подъемах, восстанавливал равновесие палкой, которую на ходу втыкал в землю.

Внезапно олень метнулся в сторону. Панк едва удержался в седле.

На краю тракта лежал человек.

Панк успокоил оленя и позвал сыновей. Они удивленно разглядывали незнакомца, из разбитой головы которого на дорожную пыль тонкой струйкой стекала кровь.

Панк приказал женщинам перенести Слипко на последние нарты и погнал оленя вперед. Отъехав на безопасное расстояние от дороги, он сделал привал у ближайшего ручья.

Женщины осторожно обмыли окровавленное лицо незнакомца.

Тот открыл глаза, с трудом приподнялся на нартах и увидел сморщенное лицо старого эвенка, стекла квадратных очков и длинную, обшитую жестью трубку. Из-за спины старика выглядывали любопытные женщины. За прошедшие три недели машинист рейдового катера Охотского порта красногвардеец Игнат Слипко, бежавший из захваченного бандитами есаула Бочкарева Охотска, не видел ни одного живого человека. Истощенный от голода, он брел по древнему почтовому тракту к советскому Якутску. Затем произошло неизбежное: изнеможденный машинист пластом рухнул на тракт, разбив голову о придорожный камень. Там и нашел его, пересекая дорогу, Панк.

— Воды! — простонал Слипко и бессильно упал на нарты.

Панк неодобрительно покачал головой. Нескольких глотков воды было недостаточно, чтобы этот человек мог встать на ноги. Провалы на щеках и болезненная желтизна кожи говорили, что машинист давно ничего не ел.

Панк знал более верное средство, чем вода. Оно одновременно утоляло и жажду, и голод. Он достал мамыкту — длинный ремень, похожий на лассо, с костяным кольцом на конце, и протянул его старшему сыну. Тот ловко запустил мамыкту в воздух. Мертвая петля захлестнула шею ближайшего оленя.

Панк связал оленя, привычно, ударом ножа, проткнул ему сердце и надрезал горло. Старуха Мынтах подставила к ране ржавую жестяную кружку и нацедила в нее дымящуюся оленью кровь.

— Пей!

Слипко жадно прильнул к кружке. Эвенки толпились вокруг нарт. Они молчали, ожидая, когда незваный гость опорожнит кружку до дна.