Ступени жизни [Лирико-публицистическое повествование]

Медынский не нападает на тайную полицию открыто, но он замечает, что охранники были в перчатках».

А вот как у меня рассказывает об этом же самом Егорка Бугай, который решил отойти от преступного мира и доказать это своим трудом:

«Таскали мы лес на плечах, и взял я одну лесину. Под нее бы трех нужно, а я один взял — уж очень мне хотелось себя показать. И понес… Чувствую — пальцы начинают неметь. Нет, думаю, справлюсь. И донес. Пальцы только пришлось укоротить. Ну, обо мне доложили по начальству, вызвали тоже, поговорили, потом направили меня на комиссию, сактировали как инвалида и отпустили».

Скажите, где здесь перчатки? Перечитайте всю эту сцену, всю главу и укажите пальцем мне охранника в перчатках. Его нет. Вы его выдумали. Зачем? Чтобы убить гуманистическую идею советского писателя — кстати сказать, взятую, как и сам Егорка Бугай, из нашей советской жизни, — идею возможности перевоспитания преступника и подменить ее своими бреднями о «тайной полиции», о зловредных охранниках, которые, видите ли, сами натягивают теплые перчатки, а людей морозят».

И так — по всей статье. Чего там только нет — тут и спиритуализм, и нигилизм, и «вызывающее начало, которое должно возмутить Кремль».

«Медынский принадлежит к тем, кто протестует в России, — злорадствуете вы. — Но ведь протест протесту рознь. Я — беспартийный человек, представитель старой дореволюционной интеллигенции — не мыслю ни своей собственной жизни, ни жизни моего народа вне советского строя. Но, как гражданин своего государства и как писатель, я не мог не выступать против недостатков, против всего ненужного, устаревшего, против всего, что стоит на пути нашего движения к коммунизму, в который я верю и в строительстве которого принимаю посильное участие. Но это не тот протест, которого жаждете Вы».