Философская традиция во Франции. Классический век и его самосознание

Несмотря на свою идейную близость к философам-энциклопедистам, Кондильяк не сотрудничал в Энциклопедии (хотя Дидро использовал несколько фрагментов из его текстов). Дело в том, что, в отличие от энциклопедистов, он не имел ничего против существующего общественного строя и католической религии. При этом Кондильяк был блестящим последователем Локка и в теоретических вопросах так близко сходился со своими радикально мыслящими философами-современниками, что впоследствии его стали считать одним из них[459]. Его сочинения не жгли на площадях, ему не приходилось опасаться ареста или думать о бегстве на чужбину, и этим он резко отличался от своих знакомых-философов. Более того, ему даже поручили воспитание инфанта дона Фердинанда, будущего государя Пармы, и Кондильяк охотно взялся за это дело, подобно Платону, рассчитывая воспитать идеального монарха. Проведя девять лет в Парме, он не превзошел Платона в деле воспитания царя-философа, зато написал обширнейший труд «Курс занятий по обучению принца Пармского». По возвращении в Париж Кондильяк был избран членом Академии, но, по своему обыкновению, после произнесения торжественной речи по случаю избрания, больше туда не заглядывал.

«Поднимемся ли мы, выражаясь метафорически, до небес, спустимся ли в бездну, мы нисколько не выходим за пределы самих себя; и мы замечаем всегда только свою собственную мысль», – так начинает Кондильяк свой «Опыт о происхождении человеческих знаний»[460]. Все идеи мы получаем через органы чувств в соответствии с тем, как воздействуют на них внешние предметы, а идеи, которых нельзя получить от внешних вещей, мы приобретаем в зависимости от того, как размышляем о действиях, вызываемых в нашей душе ощущениями. Таким образом, Кондильяк повторяет Локкову формулу: «у нас нет идей, которые не приходят к нам от органов чувств»[461], но делает при этом любопытную оговорку, показывающую его отличие от таких французских адептов сенсуализма, как Гельвеций: это учение касается лишь того состояния, в каком человек пребывает после грехопадения. Какими способностями обладала человеческая душа прежде, Кондильяк рассуждать не берется, но полагает, что они были совсем иными.

Примыкая к идущей от Локка традиции сенсуализма, Кондильяк резко порывает не только с картезианским рационализмом, но и с присущим ему стремлением создать систему мысли. Те, кто делал первые открытия, говорит он, никак не могли указать, как нужно следовать по открытому им пути, поскольку и сами не знали, что это за путь. Чтобы придать себе уверенности, они показывали, что открытые ими истины согласуются с общими пропозициями, которые никто не мог бы подвергнуть сомнению. А эти последние тем самым представали подлинным источником знаний и получили название принципов. Отсюда и возник разделяемый многими предрассудок, согласно которому рассуждать следует лишь опираясь на принципы. Между тем, Кондильяк считает так называемые принципы совершенно бесполезными: истина может проявиться и без всяких предшествующих ей аксиом. Более того, строгое следование так называемым принципам только вредит: Декарт, по мнению Кондильяка, не пролил свет на свои «Размышления», пытаясь доказать их с использованием метода, а доказательства Спинозы – худшие в мире. Синтетический метод дает кучу принципов, но не ведет к истине. Даже геометры зачастую предпочитают его анализу. «У нас есть четыре знаменитых метафизика – Декарт, Мальбранш, Лейбниц и Локк. Последний – единственный, кто не был геометром, а насколько он превосходит троих других!»[462]