Дуновение из-за кулис. Записки драматурга
- Автор: Арро Владимир Константинович
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Алетейя
- ISBN: 978-5-00165-310-3
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Дуновение из-за кулис. Записки драматурга». Краткое содержание книги:
Я писал пьесы, и театры их уже ставили, а в жизни, что текла окрест, в те же годы завязывалась великая драма, которая вскоре всколыхнет умы, охватит страну, станет ее потребностью, праздником, историческим шансом, а для некоторых – проклятьем, «геополитической катастрофой». Драма носила название «Перестройка». Пьесы, которые были популярны в те годы (среди них и мои – «Смотрите, кто пришел!», «Сад»), этот праздник готовили. Жаль, не удалось сделать, чтобы он всегда оставался с нами.
Фильм вышел под названием «Неприкаянный», но в ленинградском прокате пока отсутствовал. Осенью 1989-го в киноконцертном зале «Октябрьский» был вечер в пользу нового журнала «Искусство Ленинграда», руководители творческих союзов сидели на сцене и каждый что-нибудь вкладывал в эту суперрекламу: кто концертный номер, кто музыку. Перед моим выступлением как председателя писательского союза неожиданно для меня над нашими головами засветился экран. По желто-зеленому полю, заросшему сурепкой, по направлению к белому монастырю пошел странный человек в шляпе – какой-то старомодный, длинноволосый, с печальными глазами… Это был мой любимый актер Олег Ефремов.
Дальше была сцена, где Ветлугин-Ефремов в монастырской келье, превращенной в женское общежитие, слушает дивное пение юной девушки, которая станет его хористкой и последней любовью. Обворожительная музыка, надо сказать, была написана специально для фильма Евгением Дога. Нет, что говорить, и типажи, и натура, и музыка, а главное, глаза Ефремова были убедительны. Фильм обещал быть незаурядным. Зал горячо аплодировал.
Уж лучше бы я и остался при этом эпизоде, но черт меня поволок через несколько дней в кинозал. Фальшь, эклектика, смешение киношного реализма и театральной условности. Особенно искусственной выглядела центральная часть фильма, перенесенная из пьесы. Сам и виноват. Надо было не мнить о себе, а покорно окукливаться, перемешивать там, внутри, все к чертовой матери и рождаться заново. А может быть, и не надо было. Сколько бы раз ни поминалось имя Феллини, все равно в финале юная хористка зарыдала бы над стариком.
Оставалось утешаться чем и всегда: не я первый, не я последний.
Частная жизнь
Эстонский синдром
Мои родственники со стороны мамы жили в неведомой мне Ново-Белице под Гомелем, куда меня возили один лишь раз, в двухлетнем возрасте. Так что в памяти ничего не осталось. Зато отцовская родня, и городская, и сельская, жила вблизи нас и держалась этаким дружным кланом. По праздникам собирались вместе, говорили по-русски и по-эстонски, пели протяжные песни. Выше все над хором звучал тоненький, будто детский фальцет моей любимой бабушки Амалии.
Предки отца происходили из Эстляндской губернии, с хутора в окрестностях города Раквере. Семья была видимо малоземельной, если прельстилась на выделенный российским императором надел к востоку от реки Нарвы. Сотни, если не тысячи таких же семей потянулись тогда на восток в поисках лучшей доли. Некоторые эстонские общины осели в Сибири, в Поволжье и даже на Кавказе…
Вот и на равнинном пространстве от Ямбурга до Гатчины, поросшем глухими хвойными лесами, было много деревень, хуторов, а потом и колхозов, где говорили лишь по-эстонски.
Вот сюда, в эстонскую деревню Ронковицы, что недалеко от Волосово, чуть не каждое лето нас с братом Эрнстом и привозили «на молоко». Высокий и добродушный, с пышными прокуренными усами, папин дядя Волли работал колхозным конюхом. Колхоз назывался «Ян Креукс». Дома стояли на некотором удалении друг от друга, и деревня, по существу, была скоплением хуторов. Каждому детству, каким бы оно скудным ни было, полагается нечто яркое, праздничное. Но все относительно, у каждого поколения свой «рай». Мне достались теплые морды лошадей и походы в ночное, качели и игры на сеновале с хозяйскими детьми Феликсом и Аврилей, пироги с морковью и домашнее мороженое из ледника, которое делал отец, приезжавший к нам на выходные. В эти дни в доме бывало много соседей, все о чем-то спорили в клубах табачного дыма, разобрать можно было лишь имена: Сталин, Гитлер и Риббентроп.
Война застала нас в тех же Ронковицах. До поры она шла где-то далеко, где садилось солнце, и у нас отозвалась лишь тем, что мобилизовали большую часть лошадей, чего нельзя было сказать об эстонских мужчинах – им покуда не доверяли. Но вот однажды по деревне промчался всадник, посланец сельсовета, придерживая коня, он прокричал, что немцы взяли Нарву и скоро будут здесь. В тот же вечер за нами приехал отец и на бричке отвез на дальнюю станцию Кикерино, до которой еще ходили последние поезда из Ленинграда.
С той поры все начало исчезать. Часть родни осталась за линией фронта, другая – эвакуировалась. Мы оставались в Ленинграде до последнего и за это поплатились жизнью Эрнста, а потом и отца. Две его сестры погибли в блокаде.
Жизнь отныне делилась на «ту» и «эту». Душа отвергала разрушительные перемены, цеплялась за прошлое. Еще не кончилась война, а я уже послал письмо с запросом на имя председателя колхоза «Ян Креукс». Через месяц в мой уральский барак пришел ответ, где сообщалось, что в Ронковицах мои родственники больше не живут. А еще позже я узнал, что немцы переселили их в Эстонию. Тут-то и зародился болезненный комплекс, сопровождавший меня в молодые годы. В основе его, как я понимаю, была связь с отцом и со всем этим утраченным навсегда миром, лучше, добрее которого я ничего не знал.