Самый лучший фамилиар

Эдвин автоматическим жестом, не задумываясь, отогнал меня, распустил горловину сумки и достал инструмент.

Привычный уже укол головной боли сначала оставил недоумение, а потом лёгкое воспоминание. Нечто среднее между гитарой и банджо, с длинным двурогим грифом.

Гладкие обводы из нежно-коричневого, лакированного дерева. Каплевидный корпус, острие капли смотрело от грифа. Сам гриф состоял из двух толстых металлических столбиков, квадратных в сечении. Струны, идущие от корпуса, были закреплены только на одном из столбиков, сходясь к одной точке — сильное отличие от виденных мною прежде инструментов.

Эдвин неглубоко вздохнул. Я не успел понять, это был звук удовлетворения или недовольства — это могло быть как одно, так и другое.

— Неплохо. А говорил, не найдет, — Эд нежно погладил гриф, и тот отозвался, будто исполинская кошка, нежнейшим звуком. У меня зачесался подбородок, Лира странно икнула, а диван… Плюшевый засранец заревновал — стал твёрже. Проклятье, тут сижу я, а не Эд! Нечестно!

Эд же слушал мурлыканье инструмента.

— Мы подружимся, — удовлетворённо выдохнул он, — Геау-ти-Нно.

— Что? — переспросил я.

— Геау-ти-Нно, — повторил Эд. Гитара замурчала громче. — Имя музы.

Он взял инструмент поудобнее, зажал конец корпуса под мышкой. Его пальцы бегло пробежали по струнам, и сама ткань реальности вдруг словно вздохнула, всколыхнулась. Это был не звук, а то, что следует после него — как если бы у звука была следующая ступень эволюции.

На один аккорд все стекла в доме отозвались как одно — мы с Лирой слышали многоголосый, в разных тонах, хрустальный звон, доносящийся от обычного стекла. Стекла в окнах и витринах, стекла, обнимающего зелья, стекол в часах… Мы услышали испуганный вскрик Гиз, когда волна звука дошла и до ее этажа.

Эд хихикнул, как мальчишка. Волосы волшебника встопорщились и мелко задрожали от проводимой им Мощи. Сонитист ударил по струнам ровно три раза.

Первый удар всколыхнул атмосферу. В воздухе комнаты начали дрожать вращающиеся линзы. Из-за этого свет от желтоватых электрических ламп сменился на беготню целой стайки солнечных зайчиков. Кот заорал, что нам срочно надо это поймать. Но на то он и Кот, чтобы орать, и на то я — это я, чтобы его сдерживать.

Второй удар был обычной музыкой, обычным звуком, но при этом он доносился откуда угодно, но не от Эдвина — из углов комнаты, из кухни, из-за решетки, с второго этажа. Сам Эдвин словно безмолвно застыл, перед тем как нанести третий удар.

С ним древесина пола, штукатурка и обои на стенах пошли объемными волнами. Это выглядело настолько нереально, что меня затошнило. Ни дерево, ни обои не потрескались или как-либо повредились, но тем не менее — они колебались, высота волн достигала порядка полуметра. В таком виде подойти к Эду было невозможно.

Волшебник больше не касался струн. Сначала медленно истаяли воздушные линзы, потом пол со стенами заняли привычное, статичное положение. Последним утих серебристый звон стекла.