Мы странно встретились

— Сонечка, милая, — мягко, но решительно оборвала ее Анна. — Незачем мне оставаться. И, будь покойна, от Петьки я не нищей вышла. Он дом в Столешниковом за мной оставил, пятьдесят тысяч мне отписал, вся обстановка, все украшения мне остались. У меня уж и мысли есть кое-какие, я не пропаду. Может, и к лучшему, что так сложилось. Я сначала тоже плакала… Хоть и знала, что так все будет, а все-таки надеялась… Помнишь, как Марфа говорит: «Бабий ум короток…» Не реви. Где наша не пропадала. Лучше после закрытия сезона сама ко мне приезжай. Может статься, и Катерина к тому времени объявится.

Говоря это, Анна не плакала: даже капли горечи не было в ее сухих, спокойных глазах и насмешливой улыбке. Только лицо под черной, широкой, по последней моде, шляпой казалось бледнее обычного, да слегка подрагивали сжимающие черную бархотку пальцы. Софья была слишком изумлена и растерянна, чтобы дальше уговаривать сестру, и к тому же чувствовала, что это бесполезно: Анна всегда сама устраивала свою жизнь.

В молчании сестры вышли из дома в голубое холодное апрельское утро. Озябший извозчик встретил их сердитой бранью сквозь зубы, Анна заставила его замолчать двугривенной монетой, взобралась в пролетку и приказала:

— На станцию.

Софья махала сестре рукой до тех пор, пока скрипящая пролетка не скрылась за углом, и потом еще долго стояла, прислонившись плечом к покрытой седой изморозью калитке и глядя на то, как из-за куполов церкви поднимается туманное красное солнце. Затем вернулась в дом, не раздеваясь легла на кровать и, с радостью вспомнив о том, что утром у нее нет репетиции, заснула крепким, тяжелым сном.

Вечером давали весьма незамысловатый водевиль из жизни очень благородного семейства с не очень благородным папашей, от главной героини требовались главным образом чарующие улыбки и пение, но Софья все же выучила текст и работала без суфлера, помня совет Мерцаловой: «Даже „Кушать подано“ так скажи, чтобы назавтра весь город вспоминал!» После первого действия ее вызывали несколько раз, преподнесли роскошнейший букет белых хризантем без карточки и записки, и Софья как раз озадаченно разглядывала его в своей уборной, когда открылась дверь и вошла Мерцалова.

— Маша? — удивилась Софья, сразу забыв о цветах. — Ты почему здесь?

— Пришла спектакль посмотреть, — пожала плечами Мерцалова. Ее живот уже не утянуть было никаким корсетом, и она с грехом пополам маскировала его тяжелой шалью с кистями. Ее черные глаза возбужденно блестели, на скулах горел темный румянец, и Софья удивилась еще больше:

— Что это ты такая? Давно тебя веселой не видела…

— Да я ведь и в театре давно не была, — улыбнулась, сверкнув зубами, Мерцалова, и сразу стало заметно, насколько она все-таки хороша. — А сейчас посидела, тебя послушала, на Ваську, этого дурака, поглядела — и душа отошла. Не навеки же, думаю, в положении ходить, избавлюсь ведь когда-нибудь от этого обстоятельства. — Она небрежно шлепнула себя по животу, и Софье стало не по себе. Мерцалова, кажется, заметила это и, перестав улыбаться, придвинулась ближе.