"К предательству таинственная страсть..." [calibre 1.39.0]

— Вы Кожинова обязательно как-нибудь ко мне приведите, очень мне ин­тересен этот человек... А Юрия Селезнева знали? Да? Замечательный был че­ловек, независимый, штучный! А с Костровым дружите? А чьи стихи посове­туете мне почитать? Юрия Кузнецова? Откуда он, сколько ему лет?

Современность, какая бы она ни была, привлекала его чрезвычайно, не меньше, чем великое прошлое.

Я привез к Георгию Васильевичу Вадима Кожинова, потом как-то был у него в гостях с Валентином Распутиным, познакомился в его доме с Евгени­ем Светлановым, с Николаем Мининым, с Владиславом Чернушенко, с Еле­ной Образцовой.

Он был чрезвычайно разборчив в новых знакомствах и одновременно жаждал общения и встреч с новыми людьми России. Как будто хотел поде­литься с нами всеми своими горестными и тайными думами о её судьбе, всем своим жизненным опытом, всем, чем жил он, великий отшельник нашего вре­мени, опекаемый ангелом-хранителем Эльзой Густавовной, изредка звонив­шей мне и требовательно просившей: “Приезжайте, Юре надо поговорить...”

Я понимал, что в нем накопилась усталость от работы, от одиночества, от независимости, от усилий, с которыми он сохранял чувство собственного достоинства и чести: “Я очень одинок. В музыкальной жизни пахнет псиной, мафией, интригами. Опереточный Хренников, порнографический Петров, правда, есть и Гаврилин — настоящий талант. Русская современная жизнь слышна в его музыке — и драма, и раёк, и улица. Мне завидуют, меня не лю­бят и не понимают”. Иногда мне казалось, что он выбрал меня, чтобы я по­том рассказал — после него, как жилось ему в его молчанье и в его почти мо­нашеском обетном, аскетическом подвижничестве последних лет жизни. Я посылал ему новые книги, и не только свои, он, получив их, почти всегда от­вечал мне благодарственными письмами, в которых размышлял и о поэзии Николая Рубцова, и об Андрее Вознесенском, и о Федоре Абрамове...