Четвёртый Рим

Я понимаю, что это совсем не смешно, что я как психолог должна учиться слушать людей и не выносить оценок, пусть это даже личные разговоры — на них можно как раз тренироваться — но все эти мысли, не оставляют никакого следа в голове, и я смеюсь взахлёб, вместе с ним, живо представляя себе эту ситуацию.

— Короче, я был такой гордый собой, хоть и не кончил. Состояние, конечно, гадское, но спасала мысль — бля, я молодец! Вот это смог, вот это показал! А потом вижу — от меня её подружки шарахаются.

— В смысле?

— Да в прямом. Мы ещё пару раз в клубешнике одном пересекались — домой она меня больше не звала, как ты понимаешь…

Пригнув голову, я стараюсь не показывать, что я снова смеюсь, но Ромка и так все замечает.

— Да ладно, Женьк, не шифруйся. Я сам над собой знаешь, как поржал? Прикинь, пока я ходил весь такой гордый, она рассказывала, что я какой-то долбодятел и чуть бошку о спинку кровати ей не отбил. И она только мечтала, когда это кончится. И потом ещё с неделю думала, что ну его нахер этот секс вообще, с неё хватит. На всю оставшуюся жизнь. Нормальный облом, да? Зато от папика своего налево бегать перестала. Очень надолго.

После этих слов мне ещё неудобнее смеяться, но я не могу сдержаться, тем более Ромка снова делает жест рукой — давай, мол, ни в чем себе не отказывай.

— А… откуда ты это знаешь? В таких подробностях? — утирая слезы, набежавшие на глаза, уточняю я.

— А я с подружкой её одной всё-таки заобщался. Которая самая смелая. Она мне много чего показала и рассказала, прям в красках. Пришлось поумнеть, очень быстро. И понять, что тупо на одной технике далеко не уедешь. И долбодятлом, как и скорострелом быть неприкольно.

— А… как прикольно?

— Да по всякому, Женьк. В зависимости от ситуации. Этим просто надо жить а не выделываться. Трахаешься? Трахайся в моменте, весь будь там — чуди что-то своё, пробуй, придумывай. Да всё так надо делать. Творчество — оно же точно такое. Чистый секс, шаришь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍От этих слов меня охватывает какое-то странное волнение, и шарю, то есть, понимаю я только одно — что надолго меня не хватит. Эти разговоры как будто сняли последние ограничения между нами и с каждым днём становятся все острее и опаснее.

Особенно когда он уехал. То, как я привязалась к Ромке, стало ясно в первый же день, в конце которого желание пойти к нему в комнату, вдохнуть ее воздух, ощупать потрогать каждый предмет, каждый инструмент, любую мелочь на его рабочих стеллажах стало таким нестерпимым, что я… сдалась.

Ключ он оставил мне сам — и даже если бы этого не случилось, я все равно смогла бы проникнуть туда. В этом доме ключи висели на самых видных местах, а замки на дверях ставились больше для вида. Но тогда бы я, возможно, не решилась заходить лишний раз.