Контрудар

— «Обманутый солдат Красной Армии! Смотри, что осталось от твоей Советской республики. Вместо РСФСР — череп, вместо пожара мировой революции — жалкий костер анархии, вместо равенства и братства — Чека, продотряды, комиссары, латыши и китайцы. Опомнись, пока не поздно. Бросай оружие. Не сегодня-завтра мы на белом коне, под звон кремлевских колоколов, вступим на Красную площадь, и тогда трепещите, изменники, опозорившие честь русского мундира. Всех вас — Клембовских, Зайончковских, Каменевых, Вацетисов — ждет участь предателя Станкевича! Верховный главнокомандующий юга России генерал-лейтенант Антон Деникин».

Алексей, сорвав плакат, сунул его в полевую сумку.

— Поторопился, видать, генерал, — усмехнулся Ромашка. — Как бы его высокопревосходительству вместо Красной площади да не пришлось поплавать в Черном море.

— Кто этот Станкевич? — спросил Дындик.

— Вот сегодня и будем читать о нем приказ Реввоенсовета республики, — ответил Булат.

— А ты скажи сейчас, Леша!

— Если хочешь, могу. Начальник штаба пятьдесят пятой дивизии, бывший офицер Лауриц, сбежал к белым. Корниловцы, воспользовавшись его информацией, окружили пятьдесят пятую дивизию. Они ворвались тринадцатого октября в Орел, захватили в плен начдива пятьдесят пятой, бывшего генерала Станкевича. Белые предложили ему перейти к ним. Он заявил: «Я присягал Советскому правительству. Признаю его политику правильной. За Лениным идет весь народ, а Деникин продает Россию англичанам, французам, американцам и идет против народа».

— Вот это герой! — восхищался бывшим генералом Дындик.

— Повесили старика, — продолжал Алексей. — Сначала сломали над его головой шашку, разжаловали и повели на казнь.

— Значит, и среди генералов есть настоящие люди! — воскликнул моряк[2].

Булат, Дындик и Ромашка вошли в дом. В прихожей им бросились в глаза огромные тюки с вещами, чемоданы, сундуки, перетянутые веревками. Несмотря на спешные приготовления к отъезду, в комнатах, через которые проследовал Алексей с товарищами, царил порядок. В гостиной, по-прежнему убранной портретами именитых предков, коврами, дожидался кого-то богато сервированный стол.

Старая помещица, в нарядном шелковом платье, с черным кружевным шарфом на голове, узнав Алексея, побледнела и, выпустив из рук лорнет, безжизненно упала в кресло. Элеонора, в строгом светлом костюме, еще более похудевшая и пожелтевшая, бросив испуганный взгляд на фотокарточку юнкера, вновь появившуюся на письменном столе, судорожно сцепив пальцы, склонилась над матерью.