История Израиля. От Войны за независимость до Шестидневной войны. Том 3

То же отрицание прошлого, хотя и в менее карикатурных формах, было свойственно литературным представителям послевоенного поколения — тем, для кого иврит был родным языком, а Израиль — естественной средой обитания. Расплывчатый термин "поколение Палмаха” (дор ха-Палмах) объединил таких разных прозаиков, как Изхар Смилян-ский, Моше Шамир, Ахарон Мегед, Игал Мосинзон, Натан Шахам, поэтов Иехуду Амихая, Амира Гиль-боа, Ицхака Шалева, Аббу Ковнера, Хаима Гури, Тувию Рибера, Гарми Чарны и Хиллела Омера. Их разрыв с литературой прошлого был очевиден во всем, даже в стилистике. Амихай, самый влиятельный из этих молодых поэтов, писал свободным стихом, в приглушенно-разговорных тонах. Как и Гильбоа, Шалев и прочие, он отвергал цветистый и порой напыщенный стиль прежней традиции Шленского — Альтермана. Та же сдержанность и прямота, открытость жаргонным выражениям и арабизмам была характерна и для нового поколения романистов.

Но принципиальным отличием литературы "поколения Палмаха” была ее тематическая новизна. Этим молодым писателям Израиль уже не представлялся конечной целью еврейской истории, а просто элементом их бытия. Они воспринимали этот факт на фоне опыта Войны за независимость. В сущности, их литература и родилась-то 31 мая 1948 г., в самый разгар боев, когда в Камерном театре была поставлена инсценировка романа 27-летнего Моше Шами-ра "Ху халах ба-садот” ("Он шел по полям”). То была история киббуцного паренька Ури, родители которого развелись, когда он был мальчиком. Типичный сабра (уроженец Израиля), Ури тщательно маскирует свои истинные чувства, когда заводит роман с молодой иммигранткой из Польши, до прибытия в киббуц пережившей ужасы гетто. Призванный войной, Ури торопливо покидает киббуц, чтобы присоединиться к своему отряду, и грубо отвергает мольбу возлюбленной остаться еще на несколько дней; он не удосуживается даже выслушать ее признание, что она ждет от него ребенка. Вскоре после этого он гибнет в отчаянной вылазке добровольцев. Пьеса не была лишена композиционных слабостей. Но важным ее достоинством было глубокое проникновение в образ нового израильтянина, правдивый показ его внутреннего мира. Иммигранты прежнего поколения, с их европейской, сформированной в диаспоре ментальностью, впервые увидели урожденного израильтянина — смелого, сильного, грубоватого, отвергающего родительский авторитет, и главное — глядящего сверху вниз на все, что "отдает галутом”, и кроме того, презирающего сионизм в его приподнято-эпическом толковании.