Демон абсолюта

20 [сентября 1919 года], агенство «Рейтер» сообщило, что «урегулирование сирийского вопроса возложено отныне на Францию и на самого эмира». Через два дня состоялась долгая встреча его с Клемансо и Филиппом Бертло [пробел], такая же тщетная, как его последняя встреча с Ллойд-Джорджем. Не менее тщетным был его призыв к Соединенным Штатам, на который ответили, что смена войск решилась на конференции, и у них нет полномочий ставить ее под вопрос. Ужасная болезнь, которая сразила президента Вильсона[572], как только он выехал с конференции, позволяла американской политике отстраниться от европейских дел. Заключения комиссии по расследованию в Сирии так и остались секретными…

На следующей неделе делегация двенадцати членов Сирийского конгресса направилась в консульства европейских держав в Дамаске, чтобы заявить, что Сирия требует независимости и единства…

Вмешаться в борьбу одновременно против Франции и Англии, при поддержке лишь арабских клубов, было бы впору какому-нибудь из мусульманских вождей, бунтарей по духу, таких, как Абд-эль-Керим или Султан-эль-Атраш. Фейсал не был ни тем, ни другим.

Он, несомненно, был способен на смелость. После того, как он осторожно и вдумчиво выбрал Англию, окончательная победа которой казалась ему верной, он был вдохновителем и символом арабского движения. Сама искренность, «последовательная искренность»[573] Востока, вдохновляла по очереди его арабскую душу и его левантинскую душу, позволяла ему на конференции выступать не столько от лица ограбленного принца, сколько от лица самой Аравии; защищать непоколебимо права своих, и каждый день, когда было нужно, вновь появляться перед европейскими государствами горестным и терпеливым призраком их нечистой совести. Но, если тот варварский принц, которого по возвращении из Константинополя отец направил вместе с кочевниками охранять дороги паломников, являлся в его лице в самые тяжкие дни Восстания, то теперь в его лице явился бывший депутат турецкого парламента.