Поезд на рассвете

— А вот есть, есть! — верещала Катька. — Мамке твоей все расскажу, и она тебя отлупит.

Спорить с нею было бесполезно.

— Ну и говори.

— И скажу. Вот будет тебе! — Катькины волосы метнулись по кустам, будто конский хвост.

И чего она была такая вредная? Совсем еще маленькая, а такая вредная. Про всех своих подружек тоже чего только не плела. Пойдет, наябедничает и скачет, радуется, если кого-то отстегали. Матери она скажет! Ну и пусть говорит. Так ей мать и поверит. Юрка сам все расскажет…

Колхозный птичник был далековато — за селом. Тетка Фекла и мать вместе работали. Они уходили из дому раненько, а возвращались после заката, когда куры сядут. Юрка уже привык: едва только серые, рябые, рыжие хозяйкины хохлатки перестанут скубтись в тесном сарайчике и задремлют на си́далах — жди своих домой. И он выбегал на дорогу, чтобы не прозевать, когда они покажутся посреди широкой улицы. С ними всегда лучше, спокойней, чем одному. Придут — станут рассказывать, кого сегодня видели, о чем толкуют в селе, что слышно с фронта. Приберут в хате, затопят плиту, сварят чего-нибудь вкусного — или вареников с картошкой, или молочных галушек. Потом тетка Фекла принесет из чулана подсолнуховых семечек, поджарит на большом жестяном листе, и они до ночи засидятся, вспоминая довоенную жизнь; под их тихие голоса Юрка уснет в закутке… А когда проснется, в хате уже не будет ни матери, ни тетки Феклы — они уйдут, оставив для него на столе несколько яиц, кусок хлеба и кружку молока, прикрытые тонким рушником.

Сегодняшнее ожидание было невеселым. Голубь — что? Голубям тетка Фекла счету не знала, и все они были для нее одинаковые. Она бы и не заметила, что сизый пропал. Вот за стекло, сколько не оправдывайся, она заругает, со свету сведет, потому что новую шибку взять негде, во всем селе не найдешь лишней стеклины или доски: война подмела. И матери будет стыдно. Квартиранты они, ни рубля не платят за постой, так еще и убыток от них… Ну ладно, он скажет, что это — Витька. Пойдут к тому домой, нажалуются. А мать у Витьки — злая-презлая. Начнет его колотить. Он вырвется, убежит из дому и неделю будете ночевать где попало, есть — у кого придется, пока бабка не разыщет беспризорника и не уговорит вернуться. Бабка всегда защищает Витьку и жалеет, но она уже старая, сгорбилась в три погибели, и если помрет — пропал Витька… Может, про него не говорить? Пусть уж Катьку слушают. Одну шишку заработать или две — какая разница?

Юрка смирился: будь что будет. Но чтобы Катька больше не следила за ним исподтишка, взял убитого голубя и ушел к ставку. Долго не мог придумать, как с птицей поступить. Наконец, высмотрел дупло у самых корней вербы и положил туда сизого: жаль было закапывать его в землю.

Над головой кто-то запищал… Прислушался — птенцы! Старая верба вся была дуплистая, внутри ее птицы свили гнездо. Юрка обошел вокруг дерева и не очень высоко, под кривой толстой веткой, разглядел продолговатое отверстие: там и был птичий дом. Да вот он, прилетел и хозяин дома — разнаряженный удод. Принес в длинном и тонком, как шило, клюве пучок червяков. Сел на соседнее дерево, топчется настороженно. Юрка отступил за куст бузины, и удод с лету нырнул в дупло. Опять в глубине дерева запищали птенцы.