В канун бабьего лета

— Хорошо. А дальше — как? Поначалу везде задабривают.

— Председатель Совета — Ермачок.

— Ну-у? Что ж, этот на своем месте.

— На днях дед Мигулин возвернулся, за границами был. А по нем уж поминки справили. Весь хутор поглядеть на него сбегся.

— Батя ничего не присылал?

— Ни весточки. Были в гостях наши хуторяне, — тоже убегали в ту пору, — сказали, прижились отец и мать в теплом краю — в Нальчике, кой-кто в этой… да вот где ни жарко, ни холодно… в этой… в Прохладной… А я нынче веяла за хутором возле амбаров, да прибегла поросенку отрубей кинуть. Сказала Феклуне, что ты приехал. — И, смело поглядев в глаза, с легкой издевкою спросила: — Насовсем ты или как? Может, опять начнешь сапоги наяснивать?

— Не знаю как… Поглядим… — неопределенно ответил муж, по тону жены удивился: раньше себе такого не позволяла.

— Да чего уж мыкаться. Жизня налаживается.

Пелагея поставила на стол бутылку вина.

— Садись, — пригласил Игнат. Впервые он сказал ей так, впервые налил ей рюмку, как равной за столом.

— Погоди, — Пелагея метнулась в другую комнату и вышла в новом голубом платье. Прошлась, оглядывая себя, похвалилась: — Это я сама сшила. Не угадал матерьял-то? Ты же с Демочкой с шахты прислал. Подарок твой.

— А-а… — протянул Игнат и живо представил расставанье с братишкой в шахтерском поселке и свое упоминание о жене и гостинце.

— Демочка курсы закончил. Бригадир теперь.

После обеда Игнат, заложив руки в карманы, враскачку прошелся по комнатам, глянув в окна, погладил чистые свежие листочки цветов. Тихо на хуторе, зелено, свежо. На маленьком столике увидел Игнат лобастый цокающий будильник. Рядом — зубная щетка и белый порошок в картонной коробочке, шпильки, гребешки. На стене висели счеты.

— Это ты считаешь? — спросил, не поглядев на жопу.

— Да приходится.

Темнело. Игнат взглянул на проулок. Стайками, не торопясь, шли нарядные хуторянки к Красноталовому бугру встречать стадо коров. Как знакомо это с детства раннего. Вечереет… Как на праздник наряжаются молодые бабы — ведь через всю станицу Николаевскую пойдут. Раньше Игнат, возможно, и не заметил бы их, а теперь… теперь долго глядел им вслед и радовался за них, за хозяек, и за себя тоже, что он видит их, знает, живет с ними на одном хуторе.

Вечером Пелагея зажгла лампу, уселась за стол, начала медленно водить карандашом по бумаге. Потом попросила:

— Ты бы помог мне… — На счетах костяшками стукнула. — Гектар намного больше десятины? Я все по старинке считаю.

Игнат наморщил лоб, припоминая, потом сказал:

— Я не собираюсь считать чужие ланы земли.

— Не чужие они… наши.

«Вот породушка, — незлобно подумал Игнат. — Все в начальство лезут».