Луна и солнце [The Moon and the Sun]

— Помилуйте, что касается моды, тут вы на высоте!

Только когда он усмехнулся, она поняла, что невольно скаламбурила, однако ее замечание не оскорбило, а скорее позабавило графа Люсьена.

Лошади бок о бок шли по дорожке. Русалка смолкла; безмолвный шатер смутным пятном выделялся во мраке. Мари-Жозеф показалось, что окружающий мир сделался отчетливее и ярче. Звезды засияли.

— А вы не привыкли к крепким напиткам, — заметил граф Люсьен.

— Однажды пробовала, — призналась Мари-Жозеф, — но только однажды, в детстве, с Ивом. Наш отец перегонял патоку на спирт. Я еще раз его перегнала. Ив просил, для работы. Вкус у него был ужасный, у нас сначала кружилась голова, а потом тошнило. После этого случая мы только заспиртовывали в нем образцы.

Граф Люсьен рассмеялся:

— А вы и вправду ученый! Какое применение вы нашли для рома!

Он протянул ей фляжку.

— Благодарю вас, — произнесла она, — я, пожалуй, выпью еще.

Поравнявшись с местом, где появлялся тигр, Заши загарцевала, но ничего подозрительного, даже теней, на дорожке не обнаружилось.

«Но Заши действительно что-то видела, — подумала Мари-Жозеф. — А что же видела я, если не тигра?»

— Заши надеется, что вы опять пустите ее галопом.

— Не сейчас, — решила Мари-Жозеф. — Наверное, вы думаете, что я… Я не так глупа, чтобы пускать лошадь галопом в темноте.

— Лошади, выведенные в пустыне, видят в темноте не хуже кошек, — сказал граф Люсьен. — Ваша команда совпала с желанием самой Заши.

— Вы жили в пустыне у бедуинов?

— Я провел несколько лет на Леванте. В Аравии, Египте и Марокко.

— По поручению короля? С секретной миссией?

— Неужели вы думаете, я признаюсь, что побывал там с секретной миссией? — усмехнулся он. — В ту пору я был совсем еще юнцом, и его величество не возлагал на меня никаких поручений, явных или секретных.

— Марокко, Египет, Аравия… — перечислила Мари-Жозеф, пробуя экзотические названия на вкус. — Какие приключения! Я вам завидую…

Впереди показался дворец, точно короной венчающий низкий холм. В окнах чердака и первого этажа сиял свет свечей; в окнах второго, королевского этажа сверкал свет зеркал и хрустальных канделябров. Мари-Жозеф и граф Люсьен проскакали проходом, отделявшим главное здание от северного крыла.

Мари-Жозеф вступила в борьбу с бархатной юбкой и непривычным седлом. Граф Люсьен коротким окликом подозвал слугу. Она спешилась, не зная, куда деваться от смущения, и боясь взглянуть на седло.

С тех пор как умерли ее родители, ей случалось испытывать отчаяние, скорбь и безнадежность, ярость и негодование, по временам даже безмятежность и блаженство, но беспомощный страх — никогда.

— Благодарю вас за любезность, сударь, — сказала она. — Я просто не могу выразить вам свою признательность.

— Исполните свой долг перед его величеством, — напомнил граф Люсьен, — чтобы он узнал о вашей признательности.