За золотом Нестора Махна

— А Геродота ты знаешь?

— Знаю, он секретарь в нашем украинском комитете.

— Почему ты его знаешь?

— Потому что все эмигранты-украинцы его знают. Ми платим национальный налог каждый год, а он его принимает и выдает квитанции.

— А кто такой Зиньковский Лев Николаевич? Ты его знаешь?

— У нас был в полку офицер — поручик Зиньковский. Не знаю, как его звали. Он был тоже интернирован в лагере. Если вы о нем спрашиваете, то я его знал.

— А ты знаешь, где он сейчас?

— Нет.

— Когда ты его видел?

— Я видел его в 1923 г. в лагере. А потом, когда выехал на работу, больше его не видел.

Он вынимает из столика какой-то список и называет мне несколько фамилий, спрашивая, знаю ли я кого-нибудь из них. Эти фамилии мне были незнакомы, и я ответил: «Нет».

— Слушай меня, что я тебе скажу, — говорит он мне после этого. — Мне тебя жалко, и я не хочу тебя принуждать признаться во всем. Ты пойдешь сейчас вниз, обдумаешь все хорошо и завтра все расскажешь мне: когда ты пришел из России, кто тебя послал и для чего. А если ты не признаешься, то будет хуже для тебя.

Меня отводят в камеру. От мыслей кружится голова. Исходя из вопросов, заданных мне, вижу, что они имеют какие-то сведения, но не могу понять, какие и откуда. Совершенно не могу понять, как держаться на допросе. Решаю держаться, пока они сами не раскроют во время допроса, что они знают, и потом уже реагировать на все. Но специальные пытки, о которых я слышал, на меня наводят ужас. Жутко, но все же решаю говорить «нет» и «не знаю».

На следующий день утром смотрю в окно и во дворе вместе с другими арестованными вижу Данилова. Думаю, не проболтался ли он где-либо. Спросить не могу. Возле него стоит жандарм. Показываю жестами, он меня заметил. Спрашиваю жестами, не сказал ли он чего-либо. Он меня понял и крутит головой, что нет. Я успокоился. Но вот щелкнул замок — меня вызывают, ведут наверх. Захожу к следователю.

— Ну, ты теперь хорошо вспомнил все? — спрашивает. — Расскажи, когда ты приехал из России, как жил и что делал.

Начинаю рассказывать, что я был в украинской армии, бежал в 1921 году, был в лагере, работал в Плоештах, в Бухаресте, что подтвердят сотни свидетелей. Он вспыхнул.

— Это сказки. Ты, может быть, поставишь в свидетели и ваше ГПУ со всеми вашими агентами? Ты мне лучше скажи, кто тебя послал сюда и к кому?

Я отвечаю, что жил и работал как все эмигранты и ничего не знаю.

— Ты не прикидывайся дурачком. Скажи, когда ты виделся с Зиньковским, сколько он дал тебе денег и для чего?

Я все отрицал.

— Так ты, значит, не хочешь признаться? Ну, так я тебе все напомню.

Вызывает агентов. Обращается ко мне: