Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828

— Степан Степанович, вы, кажется, что-то хотели мне сообщить?

Достанич пригладил усы, переходящие в бакенбарды, похожие на надуваемые ветром паруса. Для приличия поглядел по сторонам, на своих, так сказать, сопредседателей, и заговорил:

— Да-с, господин Горли, хотел. Раз уж вызывал… Смерть, весьма вероятно — убийство, такой заметной в городе личности, как Люсьен де Шардоне, не может не вызывать опасений. Тем более, как сказал мне князь Волконский, куафёр должен был на днях делать прическу Ее Величеству, а также царевне. Вы-с понимаете, что сие означает?

После этих слов не только Дрымов, но и Лабазнов с интересом уставились на Достанича. Стало понятно, что они об оном ранее не знали. Этим Степан Степанович еще раз подчеркнул, кто является главным не только в этом кабинете, но и во всей ситуации. Но ежели Дрымов на подобное главенство и не покушался, то Лабазнов-Шервуд получил еще один щелчок по носу. Впрочем, он быстро пришел в себя и принял скучающий вид, мол, «я давно знаю обо всём».

— Благодарен, Степан Степанович, за доверие, что открываете мне столь конфидентную информацию. Сие и вправду налагает особые обязательства.

— Да, господин Горли, налагает. — Лабазнов решил, что о нем подзабыли, и вновь вступил в беседу: — Причем на всех. В особенности на хозяина доходного дома, где смертельные исходы стали столь часты.

Следить за этим своеобразным околичным, через Горлиса, диалогом Лабазнова и Достанича оказалось довольно забавно. Интересно было видеть, и как Дрымов перешел к своей испытанной тактике — по-рачьи выпятил глаза и по-рачьи же пошевеливал усами, что у него означало: «У вас всё так сложно. Это не моего ума дело».

— И вам благодарен, Харитон Васильевич, за то, что поддерживаете и развиваете мою мысль. Спокойствие в нашем городе меня вот уже более десяти лет также весьма волнует. Вы же в Одессе недавно, знать не знаете. Так можете у Степана Степановича или Афанасия Сосипатровича спросить. Они вам расскажут, как энергично и действенно я заботился о безопасности горожан и гостей Одессы, включая августейших особ.

— Было дело! — как бы нечаянно вырвалось у Дрымова, после чего он опять замолчал.

Лабазнов заерзал на стуле. Чувствовалось, что он не так представлял себе сей разговор и теперь не может понять, почему тот покатился противоположно желаемому ему направлению. Почувствовав это, Достанич решил, что нельзя слишком уж сильно расстраивать или даже озлоблять Лабазнова.

— Всё так-с, господин Горли, но то дело былое. А нам, всем вместе, хотелось бы обсудить сегодняшнее положение. Поистине тревожное. Что скажете?

— У меня, господа есть два пункта в рассуждениях. Первый — я, как хозяин доходного дома, до чрезвычайности озабочен печальными событиями, произошедшими в моих квартирах. Потому прошу вашей помощи. Видит бог, уже несколько жильцов и жилиц говорят о намерении съехать от меня.

— Господин Горлиж, — в разговор наконец вступил Дрымов и, учитывая официозный статус беседы, говорил на «вы». — Как мне помнится, вы ранее и сами неплохо справлялись с выяснений загадочных обстоятельств. Что ж теперь не так?