После запятой

ворили, что — барахло, он и ухватился, говорит — подпишите, раз так, на хрена оно вам нужно, дайте мне забрать с собой, как память. Ну ему и дали бумажку, что не представляет ценности, а там они вдруг как пошли по ломовым ценам расходиться, он сам не ожидал. Буквально сразу стал чуть ли не миллионером. Но все бабки разошлись на лечение жены, когда она умерла, у него мало что осталось. Но ему уже и не надо было ничего, он даже живопись забросил, собрал оставшиеся деньги и пошел путешествовать. Ну и там по дороге с кем-то стусовался, они вместе забрели в Непал, а я думаю, что очень даже целенаправленно там оказались, он к тому времени здорово подсел на наркоту. И в общем, история темная, когда он с этим своим корешем гулял по горам, тот, как он говорит, случайно поскользнулся и свалился вниз. Я предполагаю, что было совершено ритуальное самоубийство, они торчали на этих тибетских делах, но он, конечно, об этом молчок — за такое ни в одной стране по головке не погладят. Хотя он-то при чем, может, если б сказал, то отпустили бы, а может, было б еще хуже, но он стоял на своем — поскользнулся, мол. Ну там его по-быстрому скрутили и — в центральную тюрьму в Катманду. У него и денег-то практически не оставалось, чтоб откупиться. Он говорит, с этим там было элементарно, были б бабки. Ну и оказался он единственным русским на всю катмандовскую тюрьму. А вины-то за ним никакой, но никто его и слушать не хочет. Тут обратился он в американское посольство, и выясняется, что он гражданство свое еще не успел поменять по нашей русской расхлябанности, так и остался советскоподданным. Американцы ему и говорят: к сожалению, ничем вам помочь не можем, нужно, чтоб русские за вас походатайствовали. А где возьмешь русских в этом Непале, да и больно им надо, вот и просидел он в этой тюрьме год, два, три. А надо сказать, что он и так по части языков был слабоват, и русским-то не очень владел — это у художников часто бывает, в Америке английскому так и не выучился, а тут, среди всеобщей тарабарщины — кто там только не сидел, — и русский стал забывать понемножку. И вот, кажется, на четвертом году его сидения забрела туда одна сумасшедшая голландка — в качестве туристических достопримечательностей она выбрала тюрьму, и ей разрешили осмотреть. Ему удалось сунуть ей в руку бумажку с просьбой сообщить в Москву, маме и друзьям, где он находится, — она была настолько сумасшедшая, что немножко знала русский. Она вынесла его письмо и потом специально приехала сюда, чтобы его передать. Тут все, конечно, припухли от такого поворота событий, все думали, что он благополучно процветает в Америке и про нас и думать забыл. Ну тут быстренько организовали американских туристов, которые собирались в те края — их нашли по цепочке, — чтоб они заглянули в тюрьму, проверили, действительно ли он там сидит, и попробовали разобраться, в чем дело, потому что из письма ничего не было понятно. Ну там им запросто удалось добиться с ним свидания, их проверяли, но не так чтобы очень. Одна чувиха пронесла на животе, под свитером, диктофон, ну и так намекнула ему, мол, говорите, у меня все записывается. Я прослушал эту запись, там, видимо, шло общее свидание, какие-то тетки кричат, дети орут истошно, какой-то тарабарский язык, и он пытается объясниться на какой-то жуткой смеси русского, английского и уже местного диалекта. Мне кажется, он не вполне отдавал себе отчет, что слова, им употребляемые, из разных языков. Но что-то понять можно. Из этой кассеты мы и узнали, что с ним приблизительно произошло. — И что теперь? — Честно говоря, не знаю. Надеюсь, что он уже вышел. Столько лет сидеть в тюрьме в чужой стране! — Да, тюрьмы там не то что у нас. Я слышал, в Америке народ просто оттягивается в тюрьме — живут, как у нас далеко не каждый из средней прослойки может устроиться на воле — и цветные телевизоры, видеофильмы, хорошие библиотеки, белье постельное меняют чуть ли не каждый день, ну, по крайней мере — раз в неделю точно. — Да, там не стремно попадать в тюрягу. Там у ихнего правительства целая телега на предмет, что все преступления от плохой жизни, и поэтому преступнику надо создать хорошие условия, чтоб он исправился. Народ там рвется в тюрьму, особенно когда нужно зиму перезимовать. Я слышал, там чуваки просто внаглую, открыто заходят в банк ближе к зиме и начинают угрожать пистолетом, и ждут, когда вызовут полицию. Некоторые идиоты банкиры тут же суют им деньги, а это стремно, потому что срок получишь уже не на несколько месяцев, а людям всего-то надо перезимовать в приличных условиях. Поэтому так просто там в тюрьму не попадешь, надо еще доказать, что ты заслужил. — Да и народ там хилый, в наших тюрьмах они б через неделю окочурились. Наши эмигранты их там имеют, как хотят. Им не надо даже в тюрьму попадать, чтоб хорошо жить. Они ж там невинные, как новорожденные младенцы, если с умом подойти, — только успевай грести деньги лопатой. — Да, я, например, знаю одного деятеля, который здесь был простым инженером, а как поехал в Америку, сразу оторвался. Первый свой вклад в тамошний банк он сделал следующим образом — он вычислил, что в каждом более-менее уважающем себя супермаркете есть детективы, которые ходят и высматривают, чтоб ты там чего не стырил. Ну он и подошел к какой-то стойке с продуктами, воровато оглянулся пару раз и сделал жест, якобы он что-то спрятал под куртку. У кассы его, в натуре, останавливают и просят расстегнуть куртку. Он уперся, мол, нарушение прав человека, затянул бодягу, ему говорят — не хотите по-хорошему, — вызовем полицию. Он давай разыгрывать невменяемость, вроде бы испугался и хочет криком их отшить. Ну, прибывает полиция, официально просят расстегнуться, а у него под курткой, естественно, ничего нет. Ну тут он давай уже в полную глотку вопить о нарушении прав человека и заставил-таки супермаркет выплатить неслабый штраф, раскошелились они там не по-детски. — Да, народ там, что и говорить, простоватый. И обманывать-то их грешно. У меня б лично рука не поднялась. Я лучше тут с нашими волками буду разбираться, хоть адреналинчик побурлит. А там у меня было б чувство, что я у первоклассника обманом выманил деньги на мороженое. Нет, это не для меня. — Кто-то из наших писателей говорил, по-моему, что-то вроде, что если запустить пару-троечку наших урок в Голландию, то все следующее поколение голландских детей будет ботать по фене. — Да уже запустили. Наши урки уже по всей Европе гуляют. Это порядочные люди не могут визу получить, а уркам — пожалуйста, вот они теперь и воют о том, что «русские идут». И пусть себе воют — сами виноваты. — Но если этот писатель правду говорил, то что же будет с Европой в следующем поколении? — Ну ничего, я думаю, что евреи не дадут уркам особенно разгуляться. Чего-чего, а свои интересы они умеют блюсти. Вот когда я был в Париже…