Сферы влияния (СИ)

Единственные, кого было жалко, это детей — развод родителей принять непросто, и если Ал и Сириус уже достаточно большие, чтобы принять случившееся, то маленькая Лили Луна ещё долго не сумеет уложить в голове, почему мама с папой больше не живут вместе.

Гермиона вдохнула, вызвала патронуса-выдру и отправила с сообщением: «Как ты, дорогая? Мне прийти?».

Сияющая, хотя и какая-то понурая лошадь вернулась с ответом почти мгновенно и резко велела: «Не надо. Мне пока лучше побыть с мамой». Что сказала миссис Уизли на это известие? Гарри всегда был ей как сын.

Гермиона не успела ответить самой себе на этот вопрос, как в камине вспыхнул изумрудный огонь, и на ковёр не вышел, а выпал Гарри — пьяный в хлам, с больными красными глазами и бутылкой огневиски под мышкой, в какой-то мятой маггловской одежде.

Обретя равновесие и засыпав ковер золой, он очень внятным голосом сказал:

— Я это сделал, — и приложился к бутылке, но неуверенным жестом. Сделал два глотка, сморщился и пробормотал: — какая же дрянь.

Учитывая обстоятельства, наверное, надо было радоваться, что больную душу он пошёл лечить алкоголем, а не чем-нибудь похуже.

— Дай-ка, — как можно мягче сказала Гермиона и попыталась забрать у Гарри бутылку, но он удивительно ловким для пьяного движением перехватил её «Акцио» и снова приложился к горлу, а потом посмотрел на Гермиону и пояснил:

— Я пытаюсь держаться. Не хочу вызывать недовольство твоего Майкр… — на длинном имени он всё-таки споткнулся и добавил: — Не хочу.

Гермиона облизнула пересохшие губы и огляделась. Она не ожидала такого визита и не знала, что с ним делать. Возможно, стоит дать Гарри выпить столько, сколько он хочет, а потом уложить в постель. Да, ей будет неприятно возиться с его бесчувственным телом, но ради друга, пусть и такого, откровенно говоря, паршивого, можно потерпеть. Или же правильнее будет отобрать у него спиртное и насильно привести в чувство. Антипохмельное — мерзкая штука, но действует сразу.

В душе Гермиона больше всего хотела, чтобы сейчас из камина вышел кто-нибудь вроде Невилла и забрал у неё Гарри вместе с ответственностью за него. Разумеется, никто не появился ни в эту же секунду, ни спустя еще несколько, а Гарри добрался до половины бутылки и переместился в кресло у камина.

— Извини, что завалился к тебе, — удивительно, но у него была по-прежнему совершенно ясная речь — язык не заплетался, буквы не менялись местами.

— Хочешь поговорить об… этом? — спросила Гермиона, толком не зная, что спрашивать ещё. Хороший маггловский психолог, пожалуй, справился бы с ситуацией легко, а вот ментальные практики были бесполезны — лезть в затуманенную алкоголем или наркотиками голову можно только в случае крайней нужды и лучше — со страховкой.

Она неловко прислонилась к столу напротив кресла и сложила руки на груди. Настенные часы показывали начало десятого, и Гермиона решила, что подождёт до десяти ровно, даст Гарри выговориться и напиться до того состояния, до которого он хочет, а в десять применит к нему сонные чары и… Что за «и» такое, она не знала. Ещё вчера это было бы «и сдаст его на руки Джинни», но теперь это было невозможно. Вдруг болезненно сжалось сердце, а все злые мысли о неуместности его появления исчезли.

Гермиона сделала полшага в сторону и увидела человека, которого искренне любила — как брата и как лучшего друга, за которого шла в огонь и в воду не задумываясь. Гарри выпил ещё и закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. Гермиона вздохнула, приблизилась к нему и сняла с него очки. Без них он тут же помолодел лет на семь и стал выглядеть на свои тридцать пять.

Без Джинни и остальных Уизли он остался совсем один — ни семьи, ни действительно близких друзей, кроме неё и Отряда Дамблдора. Но Невилл со своими революционными стремлениями не сойдёт за надёжную поддержку, так что остаётся только она.

— Я рад, что сказал ей, — тихо произнёс Гарри, не открывая глаз, — это было слишком… так жить, понимаешь? Как будто влез в драконий навоз, а потом попал в приличное общество и пытаешься делать вид, что это не от тебя воняет, — он хмыкнул, а Гермиона хихикнула — трезвый Гарри такую конструкцию не завернул бы.

— Да, — угадал он её мысли, — меня последний раз так под «Феликсом» штормило. Под «Феликсом Фелицисом» на шестом курсе, когда я у Слизнорта воспоминания добывал, — пояснил он, — и заодно поссорил Джинни с Дином Томасом — случайно, мне просто повезло.

Он помотал головой из стороны в сторону, как китайский болванчик или маггловская игрушка-собачка в автомобиле. Гермиона видела такую пару раз, когда выбиралась в Лондон — тело игрушки плотно приклеено под лобовым стеклом, а голова болтается, и собачка как будто ни с чем не согласна, всё спорит и будет продолжать делать это до тех пор, пока голова у неё не сломается.

— Я раньше боялся, что она станет как Молли, растолстеет, засядет дома с детьми, и я её разлюблю, — продолжил Гарри свою мысль, едва ли понимая, что Гермиона его слышит, — а она ведь только ещё красивей стала. И работает постоянно, чуть ли не больше меня. У неё бешеная хватка, знаешь ли. Её в Аврорате боятся как огня. А я всё равно… — он отпил ещё виски и скривился, но бутылку не отдал, хотя Гермиона и попыталась мягко её забрать. — Знаешь, что мне Сириус однажды сказал?

Гермиона осторожно взяла его свободную от бутылки руку, разжала стиснутые в кулак пальцы и начала осторожно растирать ладонь.

— Что?

— Что я не плохой человек, а хороший, просто со мной случилось много плохого… Ошибся. Он вообще много в чём ошибался, Бродяга.

— Ты не плохой человек, — осторожно произнесла Гермиона, — после того, что ты прошёл… Люди ломались на меньшем. Рядовые солдаты возвращаются с войны и не могут спать ночами, бросаются из окон, сходят с ума, потому что война их преследует. А ты был больше, чем рядовым.